Не пропустите новый номер Подписаться
№12, 1988/Хроники

Среди журналов и газет

ЮРИЙ ТЫНЯНОВ – ЛЬВУ ЛУНЦУ. Для исследователя русской классики и исторического романиста Юрия Тынянова характерен и глубокий интерес к современности.

«Не случайна близость Ю. Тынянова к литераторам, образовавшим в начале 20-х годов творческое объединение «Се-рапионовы братья», – пишет А. Кацев в предисловии к публикации статьи Тынянова («Литературный Киргизстаа», 1988, N 8). – За безапелляционностью юношеского максимализма молодых писателей, особенно теоретика группы Льва Лунца (1901 -1924), Тынянов смог разглядеть их большое будущее: К. Федина и Вс. Иванова,

Н. Тихонова и М. Зощенко…» Статья Ю. Тынянова «Льву Лунцу» была написана к годовщине смерти молодого литератора и после публикации в журнале «Ленинград» в 1925 году не перепечатывалась. Журнал «Литературный Киргизстан» воспроизводит ее:

«Дорогой друг! Если бы вы были живы, я написал бы вам о многом, я написал бы вам о знакомых, о себе – потому что мы любили друг друга, о том, какие сейчас новости в русских литературах – потому что в Ленинграде одна литература, в Москве другая и разные по районам, – и письмо было бы веселое. Оно не потому было бы веселое, что литературы очень веселы и что новости очень новы, а потому, что я писал бы вам. Вам нельзя было писать невесело. Вы делали домашними все каноны литературы и жизни, и ваши предсмертные письма с пропущенными буквами и словами были веселее, чем многие наши романы и рассказы, из которых, право, не мешало бы выпустить побольше слов, а иногда и все до единого.

Вы вовсе не «разрушали» канонов: разрушение канонов ведь стало делом литературного приличия: сколько добровольцев их разрушает, даже не ожидая особого одобрения критики. Вы просто их осмысляли, делали их умными, и они оказывались не-канонами. Вы были человеком культуры и Запада – два запрещенных у нас после Ильи Эренбурга слова. Как известно, Запад исчез без остатка и, по всей вероятности, он никогда не существовал. Культура же – это пенсне на носу, охрана памятников старого Петербурга, энциклопедия Брокгауза и Ефрона и воспоминания Кони о суде присяжных. (Горький, однако, полагает, что культура – это способность ко всем четырем арифметическим действиям, сложению и вычитанию в особенности). Но вы с вашим умением понимать и людей и книги знали, что литературная культура весела и легка, что она – не «традиция», не приличие, а понимание и умение делать вещи нужные и веселые. Это потому, что вы были настоящий литератор, вы много знали, что «классики» – это книги в переплетах и в книжном шкапу и что они не всегда были переплетены, а книжный шкап существовал раньше их. Вы знали секрет: как ломать книжные шкапы и срывать переплеты. Это было веселое дело, и каждый раз культура оказывалась менее «культурной», чем любой самоучка, менее традиционной и, главное, гораздо более веселой. Культура учила вас, как обходиться без традиций. Старые французы, которых вы изучали, были тоже враждебны по отношению к переплетам. Вашему Мариво не подал бы руки литератор, вещь которого принята в «Недра». Вы знали секрет переплетов и книжных шкапов, вы умели их разрушать и поэтому были опоязцем, – а ведь Серапионы питают пристрастие к хорошим переплетам с корешками из бараньей кожи.

Милый мой, вы уже год лежите на Гамбургском кладбище, – что осталось от вашей кудрявой умной головы? – Но вы все-таки живее, чем добрая половина нашей литературы и литературной науки. И поэтому, честное слово, не «прием» – то, что вам я пишу. (К тому же я не успел вам ответить на ваше последнее письмо.) Теперь ведь все называется приемом; один писатель на меня недавно обиделся за резкий отзыв, но я уверил его, что это – прием, и он долго благодарил меня.

Какой дурной, неприятный прием – умирать в 23 года и быть живее ста писателей, которые родились мертвыми!

Ваша работа была веселая, теперь она была бы мало приличная. Теперь нам нужен эпос, нам нужен роман, нам нужна добротность (для чего все это нужно – неизвестно). И в особенности мы боимся провалов. Можно сказать, что писатель пишет сейчас только затем, чтобы избегнуть провала. В каждом рассказе – жажда уцелеть, писать немного лучше; исчез вопрос: «может быть не лучше, а по-иному?». Возникает срединная литература. У этой срединной литературы тоже есть своя культура: Пильняк, так сказать, «культура бескультурных народов». Возник Лидин, понятие собирательное, вряд ли существующее в реальном мире. Без этой строго определенной культуры сейчас неловко появляться в большой литературе. Как оробели, как присмирели все! («Все» – это петербургская литература. В Москве есть Ефим Зозуля, я о Москве не говорю). Вещи пишут, как распечатывают колоду карт; иногда их и перетасовывают как карты.

Как вы нужны со своим верным взглядом, дорогой мой друг, при возникновении этой срединной литературы! Вы не боялись провалов, вы знали, что если не будет плохих вещей – не будет и хороших. Как вы нейтрализовали бы срединную литературу, – ваши друзья, Серапионы, которых вы так любили, право же, не в состоянии этого сделать. Им некогда, они заняты тем, что сами нейтрализуются. Однако, не все потеряно: самых «книг» еще пока, к счастью, немного, и все можно начинать сначала.

Еще два слова – лично вам. У нас в литературе есть традиция – очень печальная – ранних смертей. Ранняя смерть уравнивала всех: и Веневитинова, и Станкевича, хотя они были разные. Я не хочу, чтобы ваш портрет вошел в этот ряд. Вы, милый, живой, прекрасно знаете, что и этот канон – не канон. Будьте тем, чем вы были, вы нужны именно таким. И поэтому вы не рассердитесь за это письмо.

Ваш Юрий Тынянов».

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ Л. Н. ТОЛСТОГО (Из переписки П. Е. и В. А. Щеголевых). Историк русского революционно-освободительного движения, редактор журнала «Былое», один из крупнейших ученых-пушкиноведов первой трети XX века Павел Елисеевич Щеголев

встречался с Львом Николаевичем Толстым четыре раза, – сообщает на страницах журнала «Волга» (1988, N 8) Е. Литвин.

В своих воспоминаниях Щеголев рассказал об огромном влиянии, которое имел на него Толстой.

Журнал «Былое» был закрыт в октябре 1907 года, а 13 января 1909 года Санкт-Петербургская судебная палата вынесла приговор о запрещении «навсегда» издания журнала. П. Е. Щеголев приговаривался к трем годам заключения в одиночной камере знаменитой петербургской тюрьмы «Кресты».

Щеголев провел в заключении два года четыре месяца. Здесь он интенсивно занимался научной работой. Получая книги и фотокопии пушкинских автографов от В. Я. Брюсова, С. А. Венгерова, В. И. Саитова и других, он написал работу «Из разысканий в области биографии и текста Пушкина» и продолжил обработку документов из архива МИД о дуэли А. С. Пушкина, начатой им еще в 1903 – 1905 годах. В Рукописном отделе ИРЛИ АН СССР (Пушкинский дом) сохранились «Тюремные тетради» П. Е. Щеголева, отразившие его повседневную работу (ф. 627, оп. 3, N 139 – 141). Здесь же, в тюрьме, Щеголев узнал о смерти Л. Н. Толстого.

В 1975 году в Рукописный отдел ИРЛИ поступили новые материалы, в частности переписка Павла Елисеевича Щеголева с женой Валентиной Андреевной за 1907 – 1931 годы. Всего 210 писем Щеголева и 310 писем его жены. Четыре письма 1910 года – два письма Павла Елисеевича и два письма Валентины Андреевны — касаются последних дней и кончины Льва Толстого.

Цитировать

От редакции Среди журналов и газет / От редакции // Вопросы литературы. - 1988 - №12. - C. 274-278
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке