№1, 2008/Литературное сегодня

«Полицейские» и «воры»

Бывает нечто, о чем говорят:

«смотри, вот это новое»;

но это было уже в веках,

бывших прежде нас.

Еккл.:1, 10

Коль скоро речь не в последнюю очередь пойдет об аллюзиях, цитатах и подтекстах, выявим сразу источники заглавия этой статьи. Первый – знаменитый фрагмент работы Р. Якобсона «Новейшая русская поэзия: Набросок первый» (1921): «[Д]о сих пор историки литературы преимущественно уподоблялись полиции, которая, имея целью арестовать определенное лицо, захватила бы на всякий случай всех и все, что находилось в квартире, а также случайно проходивших по улице мимо. Так и историкам литературы все шло на потребу: быт, психология, политика, философия. Вместо науки о литературе создавался конгломерат доморощенных дисциплин <…> Если наука о литературе хочет стать наукой, она принуждена признать «прием» своим единственным «героем»»1.
Это источник «высокий», почти «сакральный» или, говоря мягче, элитарный. Но есть и второй, «профанный», – итальянская неореалистическая комедия «Полицейские и воры»2, популярная в СССР эпохи «оттепели». В картине обыгрываются сложные взаимозависимые отношения пары социально-профессиональных групп. Как, наверное, читатель уже догадался, предмет нашего разговора – некоторые аспекты взаимоотношений филологов и поэтов, а также различия их взглядов на литературу. В книге «Умирание искусства» (1936) В. Вейдле постулировал: «Чистой поэзии нет. Самые поиски ее обернулись мятежом против поэзии <…> Искусство имеет дело не с самим собой, а с миром <…> творчество обращено к своему предмету, а не к самому себе»3. Не оспаривая важности мысли знаменитого эстетика, вспомним, что материалом литературы было, есть и будет слово. Следовательно, изучение устройства формальных компонентов художественного произведения, пристальное рассмотрение содержательности формы, грамматики поэзии и поэзии грамматики оказывается первейшей задачей литературоведа. Но если нас интересует возможность изучения влияний и «перекрестного» опыления не в классических, а в современных текстах, то здесь видятся две проблемы социокультурного свойства. Первая – филологи традиционно не слишком охотно берутся за современный материал. Вторая – сами авторы нередко бывают не в восторге, когда ктолибо подвергает новорожденные сочинения пристальному анализу и расплетает клубок нитей, связывающих чье-то выстраданное детище со старыми и современными образцами. Но возникает ли настоящий поэт из ниоткуда? Вряд ли. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Нет «ни одного поэта без роду и племени, все пришли издлека и идут далеко», – утверждал О. Мандельштам. Он же говорил о филологии как семье, где все «держится на интонации, на цитате, на кавычках», и напоминал предполагаемым исследователям: «Установление литературного генезиса поэта, его литературных источников, его родства и происхождения сразу выводит нас на твердую почву. На вопрос, что хотел сказать поэт, критик может не ответить, но на вопрос, откуда он пришел, отвечать обязан»4. Традиционнейший по духу и отнюдь не устаревший по сути филологический принцип размышления над влияниями, совпадениями и соответствиями, своего рода «охота за параллелями», останется неотъемлемой частью работы филолога, ибо его, в отличие от конкретного автора, интересующегося в первую очередь созданием и продвижением своих произведений, волнует представление о широте и глубине общего литературного контекста. Отношение аналитика к своему объекту емко выразил Б. Ярхо в труде, посвященном апологии и обоснованию методов точного литературоведения (1935 – 1936), предвосхитившем целый ряд современных научных направлений, особенно в стиховедении: «…при исследовании больших творцов или новаторов, вообще текстов с ярко выраженным индивидуальным характером, не надо останавливаться перед видимой новостью созданных ими форм. Всегда следует исходить из того положения, что ничто не возникает из ничего и что эти новые формы суть лишь измельченные и перекомбинированные старые формы. Тщательно изучивши круг возможных источников, нужно подвергнуть новые формы последовательному расчленению <…> пока не обнаружатся искомые традиционные элементы»5. В той же «Методологии точного литературоведения» он даже сформулировал закон «непрерывности естественных рядов в литературе», может быть, несколько прямолинейно проведя аналогию между биологическими явлениями и фактами искусства, но, в то же время, указав на неотъемлемые свойства художественной материи, принципиально важные для историка литературы: «…если удается провести абсолютную границу между смежными явлениями, то это означает, что исследователь еще не знает промежуточных форм, что они еще не открыты».6
Некий бухгалтер сетовал: нас, бухгалтеров, не любят, потому что мы все до копейки считаем. В одной профессии надо уметь считать, в другой – читать. Филологам, например, положено не только читать, но и помнить. За это-то их иногда и недолюбливают. Но ведь Ярхо проводил вовсе не ту мысль, что была вложена Г. Гориным в уста хитрованакузнеца из фильма «Формула любви»: «Шо один человек сделал, другой завсегда разобрать смогет». Литературоведение знает, как сделана «Шинель» Гоголя, и не обязано знать, как сделать такую «Шинель». Но филология ретроспективна, она не занимается созданием моделей будущих литературных произведений. Все то, что в существующем произведении может быть познано, должно быть познано, а футурологические этюды на тему литературы, по всей видимости, должны проходить по иному, нежели филология, ведомству. В 2005 году на страницах журнала «Знамя» по инициативе Вл. Новикова была проведена интереснейшая дискуссия о современном состоянии филологической науки. Одна из ее участников, И. Роднянская, отметила: «В послании Вл. Новикова есть замечательные слова: поиски неочевидных закономерностей как задача филолога. Сейчас у нас пытаются насмешничать над понятием «литературный процесс», действительно, порядком обызвестковавшимся за советские годы. А между тем он – реальность»7. Однако поиски неочевидных закономерностей литературного процесса имеет смысл сочетать с рефлексиями над закономерностями очевидными. Как ни странно, применительно к современной литературе и такая постановка проблемы небанальна.. Значительно чаще сейчас принято говорить не о самих текстах, не о связях между ними, а о литстратегиях, инновациях и акционизме, не о литературе, а о ее социальном фоне и о литературном быте, и как-то не наблюдается живого интереса к классическим, но от того не менее актуальным темам – например, к жанровым трансформациям в эпосе и лирике. Да и само представление об очевидности/неочевидности закономерностей дискуссионно. Для одних «очевидно» одно, для других – другое. В любом случае, и заметные невооруженным глазом закономерности приходится не только механически фиксировать, но и объяснять, и анализировать. Здесь мы, впрочем, подходим к границам филологической науки и вступаем в область литературной критики и индивидуальных читательских вкусов.

С той или иной степенью полноты всегда возможно дать формальное описание поэтики конкретного автора и, в частности, отследить источники, параллели и влияния. Б. Ярхо даже полагал, будто подобным образом можно вычислять коэффициент оригинальности/банальности каждого писателя: «Количественное соотношение между сохраненными старыми комбинациями и введенными новыми и даст шкалу самостоятельности (оригинальности) литературных произведений»8. С приведенным мнением трудно согласиться, поскольку здесь, как представляется, смешиваются категории потенциально формализуемые и неформализуемые в принципе. На самом деле вопрос был и остается открытым: автор может быть сколь угодно «оригинален» в использовании, изобретении и комбинировании давно известных и принципиально новых приемов, что никоим образом не гарантирует признание его произведений современниками или потомками как художественно состоятельных, или, говоря ненаучным языком, «талантливых». То, что может быть интересно с формальной точки зрения, в то же время может оказаться малозначащим фактом в истории культуры – и наоборот. Поэтому занятый текущим литпроцессом исследователь постоянно имеет дело с невозможностью на языке науки определить степень талантливости рассматриваемого им автора (если, конечно, подобный вопрос для него вообще важен), Если же исследователь полагает, что текст современного автора художественно состоятелен, пред ним раскрывается несколько путей выражения своего отношения к исследуемому объекту. Первый путь – «индифферентный»: он может об этом молчать. Второй – «аксиоматический»: предполагать это как очевидную данность. Третий – «контрабандный»: всячески намекать на импонирующую исследователю точку зрения. Но в любом из этих случаев он вряд ли чтонибудь может доказать, такова специфика предмета. «Литературная ценность не поддается теоретическому обоснованию – это предел теории, но не литературы»9. Якобсоновское сравнение литературоведов с полицейскими при подозрительном со стороны публики отношении к тем и другим по прошествии восьмидесяти с лишним лет можно понимать уже несколько иначе:

  1. Якобсон Р. О. Работы по поэтике. М.: Прогресс, 1987. С. 275. Суждения Якобсона также не обошлись без подтекста: «История литературы напоминает географическую полосу, которую международное право освятило как res nullius, куда заходят охотиться историк культуры и эстетик, эрудит и исследователь общественных идей. Каждый выносит из нее то, что может, по способностям и воззрениям с той же этикеткой на товаре или добыче, далеко не одинаковой по содержанию» (Веселовский А. Н. Из введения в историческую поэтику // Веселовский А. Н. Избранное: Историческая поэтика. М.: РОССПЭН, 2006. С. 57). Впоследствии то же образное сравнение Веселовского обыгрывал Ю. Тынянов в статье «О литературной эволюции». Как заметил И. Шайтанов в работе «Классическая поэтика неклассической эпохи», открывающей последнее на сегодняшний день издание «Исторической поэтики», «ни Якобсон, ни Тынянов на Веселовского прямо не сослались…» (с. 25).[]
  2. »Guardie e ladri» (1951), режиссер М. Моничелли. []
  3. Вейдле В. В. Умирание искусства. Размышления о судьбе литературного и художественного творчества. СПб.: Аксиома. Мифрил, 1996. С. 69. []
  4. Мандельштам О. Э. Сочинения в 2 тт. Т. 2. М.: Художественная литература, 1990. С. 266, 178, 188. []
  5. Ярхо Б. И. Методология точного литературоведения: Избранные труды по теории литературы. М.: Языки славянских культур, 2006. С. 273 – 274.[]
  6. Там же. С. 60. []
  7. Роднянская Ирина. Вернуться внутрь «литературного ряда» // Знамя. 2005. N 1. С. 191. []
  8. Ярхо Б. И. Указ. соч. С. 258.[]
  9. Компаньон А. Демон теории: литература и здравый смысл. М.: Изд. им. Сабашниковых, 2001. С. 296. []

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2008

Цитировать

Скворцов, А.Э. «Полицейские» и «воры» / А.Э. Скворцов // Вопросы литературы. - 2008 - №1. - C. 100-114
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке