№6, 2014/Литературная карта

На пути к «кимрскому тексту»: теория и практика

Изучение локальных текстов в настоящее время вызывает значительный интерес. Многие литературоведы обращаются к исследованиям образа места, местной словесности, провинциальной литературе. Вполне очевидно, что «столичный» текст первоначально представляется более насыщенным, нежели текст «провинциальный». Однако со временем исследования, посвященные провинциальным текстам, и количественно, и качественно возрастают. При этом ощутима нехватка методологии в описаниях локальных текстов; она до сих пор не устоялась, и каждое исследование помогает расширить имеющиеся в арсенале литературоведов представления. Изучая «кимрский текст», мы столкнулись с неочевидной, но существенной проблемой- как быть с локусом крайне незначительным (в нашем случае- бывшим селом), когда общее количество текстов, связанных с местом, невелико?

I. Локальный текст малого локуса

Что представляют из себя Кимры? Заштатный городок с населением в 47500 человек, когда-то дворцовое село. Известны с 1546 года, когда Иван Грозный подписал грамоту, связанную с беспошлинной торговлей соли, упомянув в ней населенный пункт. Издавна за Кимрами закрепилась слава обувного села- с Отечественной войны 1812 года до афганского конфликта кимрские обувщики снабжали войска продукцией.

Слава кимрских обувщиков была противоречивой. Т.Готье во время второго путешествия в Россию, сравнивая Кимры с Парижем, отметил: «Наверное, как раз в Кимрах Бастьен купил прекрасную пару сапог, о которых говорится в народной песне»1. Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо» назвал «изделья кимряков» «товаром первейшего сорта»2. Чехов упомянул село вскользь: «Я знал, что Кимры добывают себе пропитанье сапогами»3. Следовательно, оно было известно на Руси; здесь даже форма «Кимры» (а не «Кимра») показательна- по уровню жизни населенный пункт не раз сравнивался с городом, но по экономическим соображениям (разнице в налоговых отчислениях) статус села не менялся.

Однако наряду с качественной обувью кимряки любили приторговывать и халтурой, что, учитывая немалые объемы продаж, стало общеизвестным фактом. Гиляровский в «Москве и москвичах» рассказывал о кимрской обуви: «Купит он (клиент.- В.К.) сапоги, наденет, пройдет две-три улицы по лужам в дождливую погоду- глядь, подошва отстала и вместо кожи бумага из сапога торчит»4. Пришвин кимрских бракоделов тоже не жаловал, «кимрским стадом»5 величал, правда, к концу жизни сам клиентом местных сапожников стал- когда волна брака сошла на нет6.

Статус города село, откупившееся в 1846 году от графини Ю.Самойловой (именно ее Брюллов изобразил на полотне «Последний день Помпеи»- во всех женских образах!), получило в 1917 году. В советское же время на шесть лет перешло под юрисдикцию Московской области (после расформирования Тверской губернии), однако с момента создания Калининской области вернулось к «родным пенатам».

В советское время обувное производство в Кимрах росло, но уже силами не кустарей-одиночек, а фабрик «Красная звезда» и «Стахановец»; в этот же период возникли Савеловский машиностроительный и Станкостроительный заводы, фабрика им. М.Горького. Ныне что-то потеряно, где-то сокращено производство. Но жизнь теплится, не умирает. Солженицын, заглянувший в Кимры в ходе «объезда» России («Очерки возвратных лет») в 1996 году, едва не свалился в яму, вырытую на центральной улице,- до недавнего прошлого Кимры напоминали город, подвергшийся бомбардировке: выбитые окна, полуразрушенные фасады, ямы и мусор…

В 1930-1950-е годы в Кимрах проживало немало политически неблагонадежных граждан, коим не разрешалось селиться в пределах 101-километровой зоны; Кимры располагались на 133-м километре от Москвы, а преимуществом оказалась железная дорога, связывающая Москву и Санкт-Петербург. Благодаря этому здесь побывали Мандельштам и Бахтин, детская писательница Г.Лагздынь и другие.

В последние годы Кимры называют «столицей деревянного модерна» и «малой столицей наркомании»7. И то, и другое- скорее преувеличения; деревянный модерн в Кимрах стремительно редеет, а проблема наркомании стоит не острее, чем в прочей российской провинции (особенно после ухода цыганского табора). Внимание к Кимрам привлечено рядом публикаций и таким удивительным фактом: дьяконом в одном из местных храмов стал цыган Эдик, в сане Элизбар (к вере его привел активный борец с наркоманией протоиерей Андрей Лазарев),- из семьи, которая также занималась, до принятия отпрыском сана, торговлей героином8!

История города, образ Кимр, вкратце переданные выше, слагаются в том числе и из художественных текстов. Это несколько иной взгляд на историю города, нежели почерпнутый из «традиционных» документов. И в этом аспекте проблематика локального текста и текстуализация пространства может принести немало пользы.

В отечественной практике текстуализация пространства началась с выявления В.Топоровым петербургского текста, что оформилось в 1984 году в исследование «Петербург и петербургский текст русской литературы». В последующие годы проблематика локального текста как нового, неразработанного явления в науке стала достаточно популярна. Вышли в свет исследования В.Абашева «Пермь как текст» (Пермь, 2000), А.Сорочана «Тверской край в литературе: образ региона и региональные образы» (Тверь: Издательство М.Батасовой, 2010), А.Люсого — «Крымский текст в русской литературе» (СПб.: Алетейя, 2003) и «Московский текст: Текстологическая концепция русской культуры» (М.: Вече: Русский импульс, 2013) и другие.

Отметим, что определение локального текста применительно к небольшим городам (Пермь в исследовании В.Абашева- город провинциальный, но небольшим его не назовешь) и более-менее объективный разговор о них не может быть в полной мере правомерным по одной причине: он формируется скорее не путем выборки и анализа, а путем накопления, где выборка и анализ в силу объективных причин- малого корпуса текстов- отходят на второй план. Это в первую очередь повышает роль и значение исследователя- сборщика текстов, поскольку от более полного перечня источников и отбора зависит максимально объективное выявление закономерностей, культурных констант. Очевидно, что специфика «кимровости», наделение текста кимрскими чертами становилась задачей небольшого круга авторов (М.Рыбакова, О.Ситновой, Я. Шведова, Б.Режабека и некоторых других). История, запомнившийся образ, интересное фонетическое созвучие чаще были условиямиупоминания локуса, нежели улавливание духа и ритма жизни края. Лишь одна тема прозвучала отчетливо во все временные периоды- обувной промысел, от Н.Некрасова до Б.Ахмадулиной.

М.Звягинцева в работе «Константы региональной культуры» предположила, что «комплекс культурных констант является также основным содержанием культурной памяти», которая выражается «как особая символическая форма передачи и актуализации культурных смыслов, выходящая за рамки опыта отдельных людей или групп, сохраняемая традицией, формализованная или ритуализованная»9. То есть тем или иным образом передается из поколения в поколение и охватывает общество шире, чем каждая конкретная группа.

Культурные константы выделяются и применительно к кимрскому краю; именно они определяют базовую структуру локального текста. Следом за А.Жебраускасом в статье «Понятие культурных констант и поиски ориентиров постсовременности» употребляем слово «константа»: «в своем качественном значении- «самое значимое», «системообразующее», а не в буквальном- «непреходящее», «неизменное»»10. Отсюда в комплексе культурных констант- мироощущение конкретного индивидуума (в нашем случае- села/города): в парадигмах, определяющих возможность существования в мире, скрыта вся «структура бытия»11.

Для Кимр это сапожный промысел (1), ярмарки и торговля (2), приближенность к столице и ж/д вокзал (3), Волга, Кимрка, та или иная переправа через них (4), микротопонимическая градация (5), православная традиция (имеется в виду, в первую очередь, Покровский собор, сохранившийся в памяти предков подобием Успенского собора Московского Кремля) (6), царское село (7), деревянный модерн (8) и некоторые другие. В разные исторические периоды наблюдалось затухание или увеличение значимости той или иной константы.

Пользуясь историко-литературным методом, выявляя константы, определяя слова и выражения, связанные с той или иной областью кимрского бытия, мы изучаем локус. Разумеется, при этом, учитывая справедливость отдельных элементов теории В.Топорова, мы пытаемся определить свой путь, применимый для микролокусов.

Кимрский текст формируется и с учетом сложившихся представлений о нем, и с использованием текстов, вводящих новые, «нелегитимные» представления. Чаще всего это частные характеристики места. Сосуществуют образ региона в контексте российской литературы и локальный образ, возникший непосредственно в кимрском крае. Параллельно формируются гетеростереотип (представление о другой «группе», этносе; в нашем случае представление не кимрских авторов о Кимрах) и автостереотип (представление о себе, своей «группе»; в нашем случае представление кимрских авторов о Кимрах)12. Гетеростереотип чаще всего- при обращении к незначительным локусам- возникает раньше. И к моменту появления первых автосвидетельств представление о крае уже сформировано. И, полагаем, выделять образ места необходимо, учитывая и те, и другие свидетельства- на равных правах.

Определив ключевые для развития города и района темы (культурные константы), мы можем судить об изменяющемся самосознании, духовном росте- об особости Кимр в ряду больших и малых российских городов. Безусловно, пространство оказывает влияние на текст (пахотные земли не приносят большого урожая, приходится заниматься ремеслами- отсюда и сапожная тема). Но одновременно и текст оказывает влияние на пространство; оброненное кем-то словосочетание «Кимры- обувная столица» укореняется от поколения к поколению.

Важен и обобщающий концепт, разбросанный по множеству текстов. Но как его выделить, если упоминания «одного и того же» применительно к Кимрам могут разделять даже не годы, а века? Например, Зарека как микротопонимическая единица появляется у А.Островского в XIX веке, затем у И.Михайлова в XXI веке, а между ними- иные формы употребления микротопонима. Ответ, предлагаемый нами, таков: описанием, в процессе которого будут фиксироваться общие места, группироваться, выделяться из контекста.

Говорит ли город посредством «своего» текста? Отчасти. Хотя Кимры, равно как и Петербург в исследовании В.Топорова, и другие города-тексты,- одновременно и объект, и субъект своего текста. Важно учесть и не спутать акценты: при упоминании Кимр речь иной раз идет о России; это может быть и унифицированно провинциальный, и столичный текст в иных декорациях. Соответствующими примерами этому могут быть воспоминания Н.Мандельштам либо строки Б.Ахмадулиной о Кимрах, в которых образ города условен:

Но ныне Кимры- Кимрам не чета.

Не благостны над Волгою закаты,

и кимрских жен послала нищета

в Москву,

на ловлю нищенской зарплаты.

На месте Кимр мог быть какой угодно локус, Кимры нужны для противопоставления, для перехода от частного к общему.

Учитывая множество толкований и неустоявшийся понятийный аппарат, мы предлагаем собственное определение локального текста, которое можно считать достаточно универсальным, а главное, применимым при текстуализации в том числе и условно незначительных пространств.

Локальный текст— это совокупность гетеростереотипных и автостереотипных текстуальных воплощений локуса, имеющих не случайный характер, в которых проявляются культурные константы края (или личное его восприятие), воспроизводящие образ места.

Впрочем, еще одна проблема обозначилась в процессе выявления «кимрского текста». Располагая ограниченным текстовым материалом, большее значение, на наш взгляд, стоит уделять региональному компоненту биографий писателей, создателей того или иного «текста».

Тем более что реальность места не может возникнуть исключительно на художественной основе. Как не возникает и на основе краеведческой. Образ места слагается из разных составляющих, и художественное осмысление- лишь одна из них.

  1. Готье Т. Путешествие в Россию. М.: Мысль, 1988. С.362.[]
  2. Некрасов Н.А. Кому на Руси жить хорошо. М.: Детская литература, 1966. С.54.[]
  3. Чехов А.П. Моя жизнь. Берлин: Изд. И.П.Ладыжникова, 1921. С.21.[]
  4. Гиляровский В.А. Москва и москвичи. Очерки московского быта. М.: Советский писатель, 1935. С.83.[]
  5. Пришвин М.М. Башмаки. Исследование журналиста. М.-Л.: Государственное издательство, 1925. С.77. []
  6. Белов В. Хроника тех еще времен. М.: Прогресс-Плеяда, 2005. С.12. []
  7. Например: http://kimry.net/kimry-malaya-stolitsa-narkomafii-pochemu; Полубота А. Путь к исцелению// Литературная газета. 2007. 17 декабря. С.14; http://svpressa.ru/travel/article/54316.[]
  8. http://www.rusrep.ru/2008/38/elizbar_ivanov[]
  9. Звягинцева М.М. Константы региональной культуры// Ученые записки. Электронный журнал Курского госуниверситета. 2007. № 2. []
  10. Жебраускас А.Л. Понятие культурных констант и поиски ориентиров постсовременности// Известия Российского государственного педагогического университета. 2006. №20. С.19.[]
  11. Там же. С.20.[]
  12. О продуктивности анализа гетеро- и автостереотипов в процессе исследования локального текста см.: Сорочан А.Ю. Тверской край в литературе: образ региона и региональные образы. Тверь: Изд. М.Батасовой, 2010. С.168-169.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №6, 2014

Цитировать

Коркунов, В.В. На пути к «кимрскому тексту»: теория и практика / В.В. Коркунов // Вопросы литературы. - 2014 - №6. - C. 325-344
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке