Не пропустите новый номер Подписаться
№5, 2013/История русской литературы

«Майор ведь чин значительный!». Официальные знаки государственного и общественного престижа в творчестве Чехова

История русской литературы

Сергей КОРМИЛОВ

«МАЙОР ВЕДЬ ЧИН ЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ!»

Официальные знаки государственного и общественного престижа в творчестве Чехова

До сих пор поминаемый жупел вульгарного социологизма не должен препятствовать конкретно-социологическому изучению литературы вообще и художественного мира произведений в частности.

Чехов, которого критика долго не считала «социальным» писателем, на самом деле был социологически самым репрезентативным из классиков. «Оказалось, что в прозе Чехова живут и действуют почти восемь тысяч персонажей — восемь тысяч лиц в пятистах рассказах и повестях, написанных в 1880-1904 годах. Здесь с эпической полнотой представлены все без исключения слои русского общества во времена жестоких сдвигов в вековечном укладе бытия…»[1] Впрочем, исключение было — высший свет, придворное общество, круг героев Л. Толстого в «Войне и мире» и «Анне Карениной». Но прочие круги Чехов показал достаточно полно — от низов до очень солидных верхов, отмеченных знаками государственного и общественного престижа.

Внешним знакам социального престижа, в жизни подданных Российской империи игравшим огромную, хотя и понижавшуюся со временем роль, — чинам, орденам, титулам — наши классики уделяли далеко не одинаковое внимание. Те из них, кто был причастен к светской жизни, вращался в высших кругах общества, были аристократами духа и больше всего ценили личные достоинства человека, а не его социальный статус, достигаемый происхождением или карьерой. Для Грибоедова погоня за чинами и орденами неотделима от унижений, фамилии же титулованных особ звучат комически: князья Тугоуховские, графини Хрюмины, барон фон Клоц (что значит Чурбан). Пушкин, Лермонтов сравнительно редко называют конкретные чины и знаки отличия: сами не карьеристы, они и среди персонажей карьеристов не ищут. В произведениях Л. Толстого карьеристов предостаточно, но отношение к ним автора вполне определенно. Для него чины и ордена — мишура, ложные ценности. Говорит о них писатель чаще всего обобщенно (вообще офицер или штаб-офицер, вообще ордена, новый крестик и т. д.) и допускает в этом отношении разные ошибки, бывает непоследователен (произведенный в майоры Денисов вскоре опять именуется ротмистром, Николай Ростов в 1805 году награждается солдатским Георгиевским крестом, учрежденным два года спустя, одностепенной орден Андрея Первозванного упомянут как орден Андрея 1-й степени и т. д.[2]).

Гоголь или Достоевский не меньше ценили достоинство человека, причем изначально — человека простого, не только не знатного, но и ничем особенно не выдающегося. Аристократов провинциал Гоголь и сын лекаря Достоевский не любили. Достоинство их персонажей очень часто зависит от общественного положения, которого они достигли, а чаще не смогли достичь. Оттого и эти писатели не почитают чины и ордена, а Гоголь к тому же едко высмеивает их обладателей. Однако не уделять им внимания в произведениях с такими героями и такой проблематикой невозможно. В них в данном отношении почти всегда все точно, конкретно, обстоятельно.

Чехов захватил обе тенденции. В его раннем творчестве, в основном до середины 1880-х годов, наблюдается, условно говоря, гоголевская линия. В творчестве зрелом, более серьезном, — пушкинская, хотя на аристократизм как таковой он не претендовал никогда. Конкретных коллежских регистраторов, прапорщиков, титулярных советников потесняют вообще служащий, чиновник, офицер. Но уже в ранней «Смерти чиновника» (1883) Червяков назван только по должности — экзекутор («Экзекутором назначался чиновник, ведавший хозяйством и наблюдавший за порядком в учреждениях»[3]), без чина: перед лицом генерала любой низший чин делает человека пресмыкающимся «червяком». Не указан и чин полицейского надзирателя Очумелова в «Хамелеоне» (1884), обращение к нему — «ваше благородие» — было положено всем обер-офицерам. В «Лошадиной фамилии» (1885) приказчик предлагает страдающему зубами генерал-майору Булдееву написать в Саратов отставному акцизному чиновнику, чью фамилию не может вспомнить: «Его благородию господину Якову Васильичу… Васильичу…»[4] Для приказчика «благородие» вообще важнее, чем конкретный губернский или коллежский секретарь. В рассказе «Тоска» (1886) для извозчика Ионы, потерявшего сына, один из седоков — просто «военный»: ему не до чинов (да и разбирается ли он в них?), и сквозь снег он видит только шинель с капюшоном.

К мировому судье в «Унтере Пришибееве» (1885) не раз обращаются как к «вашему высокородию». Такое титулование полагалось статским советникам (5-й класс по Табели о рангах). Очевидно, это не условно-уважительное обращение: унтер-офицер, все время ссылающийся на «закон», в общественном статусе лиц должен хорошо разбираться. Но впоследствии, в «Палате № 6» (1892), Чехов в уста бывшего солдата Никиты трижды вложил обращение «ваше высокоблагородие» к земскому врачу Рагину, хотя земские служащие чинов не имели. Никита, своим обращением приравнивая доктора к штаб-офицерам, в собственных глазах повышает статус больницы, в которой служит[5]. Не назван чин Петра Дмитрича в «Именинах» (1888). Ольге Михайловне дядя Николай Николаевич говорит о ее муже: «Какие-то величественные жесты, генеральский смех, снисходительный тон! Да позвольте вас спросить: кто он такой? <...> Муж своей жены, мелкопоместный титуляр, которому посчастливилось жениться на богатой!» Но возможно, что титулярным советником (чин 9-го класса) Петр Дмитрич был ко времени женитьбы, а может быть, «титуляр» здесь — обобщенное презрительное обозначение чиновника невысокого ранга. Теперь среди гостей Петра Дмитрича и Ольги Михайловны их сосед, полковник Букреев с дочерьми. Полковник, как и другие, ест малину в саду и приглашает хозяев: «Пожалуйте <...> Тут самая спелая…» Но к его «одинаковым» дочерям в этом кругу относятся без особого почтения: это «Наталья и Валентина, или, как их все звали, Ната и Вата». Ольге Михайловне вспоминается «ее двоюродный брат, офицер, веселый малый». Какой офицер, неважно: она его знавала в разных чинах, и для нее гораздо существеннее веселый характер родственника.

В «Палате № 6» не назван чин почтмейстера Михаила Аверьяновича, сказано лишь, что он «когда-то был очень богатым помещиком и служил в кавалерии, но разорился и из нужды поступил под старость в почтовое ведомство». В рассказе «Страх» (1892) «Дмитрий Петрович Силин кончил курс в университете и служил в Петербурге, но в 30 лет бросил службу и занялся сельским хозяйством». Персонажи «Дамы с собачкой» (1899) принадлежат к высокому кругу, отмечено, что в Ялте среди публики «было много генералов», но в московских сценах не названы чины ни мужа Анны Сергеевны, ни знакомого Бурова — чиновника, заговорившего про осетрину с душком. Однако едва ли не самое характерное — отсутствие указания на чин «человека в футляре» (равно как и учителя Буркина, рассказывающего о нем). Федор Сологуб, параллельно создавая образ учителя гимназии Передонова в «Мелком бесе» (о Беликове говорят в тексте романа), дал своему антигерою довольно высокий чин статского советника. В 1954 году молодой критик Марк Щеглов проницательно заметил, что Чехов подвергает критике не общественное положение персонажа, а социальное явление: «Дело художественной сатиры — осмеивать явления, а не личности, и не должность тут важна <...> И кстати вспомним, что «человек в футляре», вместивший в себя дичь и гнет «безвременья», — это всего лишь учитель Беликов, «унтер Пришибеев» — отнюдь не шеф жандармов…»[6]

Сострадательное отношение к «маленькому человеку», в том числе к мелкому чиновнику, которое столь ярко проявилось у Гоголя, Достоевского, Некрасова, для Чехова анахронизм. Еще 4 января 1886 года он писал брату Александру: «Брось ты, сделай милость, своих угнетенных коллежских регистраторов! Неужели ты нюхом не чувствуешь, что эта тема уже отжила и нагоняет зевоту? <...> Реальнее теперь изображать коллежских регистраторов, не дающих жить их п[ревосходительст]вам…»[7] В последнем случае Чехов имеет в виду прежде всего свою «Смерть чиновника», где Червяков хоть и жертва, но жертва собственной трусости, глупости и занудства, ведь это он тиранит, хотя и неосознанно, «обрызганного» генерала, а не тот его. Если же чиновник хоть немного покрупнее, он может вырасти в грандиозный образ Беликова. «Среди персонажей Чехова много влиятельных лиц: генералы, губернаторы, тайные советники, миллионеры — всех не пересчитать. Но лицо, которое держит в руках весь чеховский город, лишь одно: Человек в футляре. Там, где властвует страх, владычествует ничтожество…»[8] И дело действительно не в чине.

Автор «Человека в футляре» (1898) не называет никаких чинов учителей, в том числе и чин Коваленко. Для Беликова, конечно, небезразлично то, что «Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь статского советника и имела хутор…». Важен чин хотя бы и покойного отца. Но сын того же статского советника заявляет коллегам: «Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке». К блюстителям порядка, зачастую подобным «хамелеону» Очумелову, в России относились плохо. Они должны были следить вообще за «порядком» в городах, в которых как правило не было общественных туалетов, и когда дежурный будочник отлучался, обыватели рады были использовать полицейскую будку отнюдь не по назначению, отсюда чеховский эвфемизм «кислятина». В этом оценочном ряду и слово «чинодралы». Завершается же «Человек в футляре» речью Ивана Иваныча со словами: «…сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и все это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, — нет, больше жить так невозможно!»

В ранних юмористических и сатирических произведениях Чехова действуют главным образом мелкие во всех отношениях люди[9]. Соответственно, чины и ордена у них невысокие, титулов, разумеется, нет. В зрелом творчестве появляются и персонажи высокого социального статуса, с большими чинами и орденами, с титулами, но таковые отнюдь не гарантируют счастья их носителям.

Подданные Российской империи должны были подписывать официальные бумаги и именовались в документах с указанием либо чина, либо титула, либо сословия, либо купеческой гильдии и т. д.: «титулярный советник Александр Пушкин» (тот же чин, что у гоголевского Акакия Акакиевича или Мармеладова в «Преступлении и наказании»), «крестьянин Симон Картинкин» (персонаж толстовского «Воскресения»). То есть чин, титул, звание как бы входили в состав имени человека, идентифицировались с его личностью. Вот почему, когда в 1884 году в армии были упразднены чины прапорщика и майора (только для продолжающих служить, которые автоматически получили чины подпоручика и подполковника), Чехов вывел в рассказе «Упразднили!» отставных прапорщика Вывертова и майора Ижицу (ижица — последняя буква в тогдашнем алфавите; прописать ижицу значило высечь[10] по заду — нижнему месту), которые почувствовали себя чуть ли не выброшенными из жизни, хотя они оба помещики. Вывертову землемер говорит: «- Я насчет того факта, что вас упразднили. Прапорщик хоть и маленький чин, хоть и ни то ни се, но все же он слуга отечества, офицер… кровь проливал… За что его упразднять?» Сам Вывертов мучительно недоумевает. «- Опять-таки я не понимаю… — выговорил Вывертов. — Ежели я теперь не прапорщик, то кто же я такой? Никто? Нуль? Стало быть, ежели я вас понимаю, мне может теперь всякий сгрубить, может на меня тыкнуть?» Он думает, что попал теперь в нижние чины, к которым армейский устав прямо предписывал обращаться на «ты»[11]. Жена (а жены именовались по чинам мужей, в данном случае жена была прапорщицей) его называет тряпкой. Он в ответ: «- А вот как останешься без звания и титула, тогда тебе и будет тряпка». У соседа Ижицы та же проблема, чего Вывертов уж совсем не понимает: «Майор ведь чин значительный!» А предводитель дворянства Ягодышев, действительный статский советник (чин 4-го, «генеральского», класса), вычитывает в газете «Новое время», что носители этого чина больше не будут «превосходительствами». Для него просто невероятна возможность утратить даже не чин, а генеральское титулование.

Вывертов не смеет прямо высказываться против властей, но по-своему хочет отстаивать свое достоинство. Он заявляет, что назло напишет бумагу какому-нибудь значительному лицу и подпишется: «прапорщик».

В первом опубликованном (или первом известном в этом качестве) рассказе Чехова, «Письмо к ученому соседу», автор письма комичен не только слогом и типом мышления, но и своим самым низким унтер-офицерским чином, с которым он официально подписывается: «Войска Донского отставной урядник из дворян». Это значит, что дворянин служил рядовым казаком и не только низшего офицерского, но и второго унтер-офицерского чина (старший урядник) не выслужил. Прямой его литературный предшественник — только Тарас Скотинин из фонвизинского «Недоросля», отставной капрал. Как и комедиограф XVIII века, юный Чехов смеется над дворянином, который не сумел выслужить ничего[12]. Зрелый Чехов, видевший вокруг оскудение множества дворян, в «Печенеге» (1897) поворачивает эту ситуацию драматической стороной. Там Жмухин — «отставной казачий офицер», чин не указан; но про сыновей жена Жмухина говорит: «У нас два сына, господин хороший, и давно пора отдавать их в ученье, а у нас никто не бывает и не с кем посоветоваться. А сама я ничего не знаю. Потому, если не учить, то их возьмут на службу простыми казаками. Не хорошо, господин! Неграмотные, хуже мужиков…» Она и сама к собеседнику обращается со словом «господин», как бы не чувствуя себя офицершей.

Молодой Чехов охотно высмеивает маленьких людей, имеющих низший классный чин, военный или чаще статский. В «Шведской спичке» якобы убитый Кляузов — «отставной гвардии корнет». Миниатюра 1883 года «Что лучше?» имеет подзаголовок «Праздные рассуждения штык-юнкера Крокодилова» (штык-юнкер — чин, в артиллерии XVIII века соответствовавший прапорщику[13]), «Торжество победителя» — «Рассказ отставного коллежского регистратора»: чиновник 14-го класса (как пушкинский Самсон Вырин) с упоением рассказывает про «его превосходительство» Алексея Иваныча. В сценке «Свадьба» отец невесты Дашеньки, Жигалов, — тоже «отставной коллежский регистратор», грека Дымбу, повторяющего, что «в Греции все есть», он чуть ли не в порядке самоутверждения, вынося себя на «мировой» уровень, спрашивает: «А коллежские регистраторы есть?» В раннем рассказе «Радость» коллежский регистратор Митя Кулдаров несказанно рад тому, что о нем написали в газете и теперь его имя вся Россия узнает: он в пьяном виде упал под лошадь (насколько иначе писал вроде бы о том же создатель образа Мармеладова!). В «Экзамене на чин» приемщик почтового отделения Фендриков, наделенный «говорящей» фамилией (фендрик — то же, что и прапорщик), еще только сдает экзамен на первый классный чин, добивается «прапорщицкого» статуса, а он уже «прослужил двадцать один год». Чехов безусловно склонен к комической литоте: до коллежского регистратора все-таки дослуживались гораздо раньше и в этом чине почти никогда в отставку не выходили, даже Акакий Акакиевич после него три чина получил (но выше титулярного советника Башмачкины, Девушкины, Мармеладовы не поднимались).

Конечно, у Чехова важен мотив чинопочитания. На нем построен «Хамелеон» (1884). В «Капитанском мундире» (1885) портной Меркулов по-своему хвастается: «Шили мы на господ военных да на особ первых четырех классов. Особа особе рознь… Ежели ты, положим, пятого класса, то ты — пустяки… Приходи через неделю и все готово — потому, окромя воротника и нарукавников, ничего… А ежели который четвертого класса, или третьего, или, положим, второго, тут уж хозяин всем в зубы, и беги в жандармский корпус». У статского советника (чин выше «полковничьего», но еще не «генеральский») шитья на мундире немного, и портной, обшивающий генералов, позволяет себе отзываться о нем почти пренебрежительно. Но это именно хвастовство. Потом оказывается, что всего лишь капитан Урчаев Меркулову за сшитый из его же материала мундир не платит и это для него в порядке вещей, даже вызывает восхищение: «- Сейчас видать настоящих господ!»[14] Важно держится и безграмотный, судя по его речи, капитан Соусов в «сценке из несуществующего водевиля» «Дура, или Капитан в отставке» (1883), разглагольствующий со свахой о том, что ему нужна жена-дура, но не всякая.

Разумеется, чинопочитанием отличаются чиновники — не один Червяков, который умер от того, что на него накричал генерал, хоть и «чужой», после того как он надоел занятому важному лицу своими извинениями. Например, когда в рассказе «Альбом» Кратеров поднес альбом действительному статскому советнику Жмыхову, тот «поцеловался с титулярным советником Кратеровым, который не ожидал такой чести и побледнел от восторга». Но здесь чинопочитание неотделимо от своеобразного холуйского самоутверждения. И особенно — в «Толстом и тонком». Тонкий — не «мелкий»[15], а средний чиновник, получивший первый (низший) орден: «Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею». Этим чином гордился «маиор» Ковалев в гоголевском «Носе». Тонкий допускает, что толстый уже до статского дослужился, а он тайный советник («генерал-лейтенант», в таких чинах и министры были) с двумя звездами, то есть высшими степенями двух орденов, поскольку же для получения высших степеней нужно было иметь низшие, получается, что орденов у толстого минимум шесть, а скорее больше[16]. Тонкий поражен, но чувствует себя отнюдь не униженным тем, что его школьный товарищ вышел в «вельможи». Ему и его семье доставляет радость постоять рядом с таким: «Все трое были приятно ошеломлены». Это синдром Бобчинского, который, ни на какие реальные блага не претендуя, просит Хлестакова просто сказать о его существовании петербургским вельможам, а если случится, то и государю, тогда он хоть чуть-чуть, хоть в чужом разговоре приобщится к их величию[17].

Для самых мелких чиновников не только генерал, но и коллежский асессор (как тонкий), особенно если он секретарь канцелярии, — «шишка». В рассказе «Оратор» Поплавский уговаривает своего приятеля Запойкина сказать прощальную речь над могилой якобы умершего коллежского асессора Вавилонова, секретаря в их канцелярии: «…канцелярский столп, некоторым образом. Неловко такую шишку без речи хоронить». Но это, конечно, не авторское отношение. В «Романе с контрабасом» жених княжны Бибуловой, надворный советник (это на чин выше, чем коллежский асессор, соответствует подполковнику), наделен «говорящей» фамилией Лакеич.

Полковничий же чин у Чехова — безусловный признак жизненного успеха и довольно высокого положения. В рассказе «Отец» (1887) один из сыновей спившегося и опустившегося старика, Саша, женился «на полковницкой дочке из аристократического круга, приданое взял…».

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2013

Цитировать

Кормилов, С.И. «Майор ведь чин значительный!». Официальные знаки государственного и общественного престижа в творчестве Чехова / С.И. Кормилов // Вопросы литературы. - 2013 - №5. - C. 381-414
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке