№1, 2019/Теория и проблематика

Байрон и русский Серебряный век (1900-е годы). Протестантский Каин как «свое» и «чужое»

DOI: 0.31425/0042-8795-2019-1-152-177

«Каин» Байрона: протестантский этос

Мистерия «Каин» была написана в июле — сентябре 1821 года. К этому времени Байрон был уже зрелым поэтом: автором не только нашумевших «Восточных повестей», «Паломничества Чайльд-Гарольда», «Манфреда», лирических стихотворений, но и первых глав «Дон Жуана». В 1821 году он начал подводить итоги своего духовного пути: наметил создание «словаря» своей жизни («My Dictionary», июль 1821-го), оттолкнувшись от которого перешел к записи воспоминаний и важных заметок историко-политического, философского, религиозного характера в «Отдельных мыслях» («Detached Thoughts», с октября 1821-го по ноябрь 1822-го). «Каин» в этом контексте предстает произведением, художественно обобщающим религиозные и философские поиски поэта.

На необходимость именно такого прочтения мистерии указывают и другие факты: опубликованный под одной обложкой с двумя «классицистическими» трагедиями — «Сарданапал» и «Марино Фальеро», «Каин» вписан автором в ряд произведений для «закрытого» («closet») или «внутреннего театра» («mental theatre of the reader») . То, что пьесу — как итог серьезной «мыслительной работы» («mental labour»)  [Byron 1980—1993: IV, 305] автора — нужно внимательно читать, декларировано и в Предисловии Байрона к ней [Byron 1980—1993: VI, 228].

В ноябре 1821 года, готовя «Каина» к публикации, Байрон пояснил свой замысел в письме к издателю: «Каин — гордый человек <…> он впадает в такое состояние, которое ведет к катастрофе (братоубийству. — С. К.) <…> из-за страстного, яростного протеста против несоответствия его положения его представлениям (о себе. — С. К.) <…> <протеста,> скорее, против Жизни — и создателя Жизни, чем против живого существа <…> Его последующее раскаяние — естественное следствие понимания неожиданно совершенного…» [Byron 1973—1994: IX, 53—54]. В авторской трактовке обнаруживаются прочные связи мистерии с философско-религиозными обобщениями «Отдельных мыслей». В первую очередь с суждением о том, что страсть всегда порочна, что она обусловлена телесной природой человека (passionate of body), что она есть неизбежно затягивающий «водоворот» (whirlpool) и что только в самой глубине человеческого разума существует противовес страсти — таинственная тяга к добру («an innate though secret tendency to the love of Good in his Mainspring of Mind» [Byron 1973—1994: IX, 46]) . Очевидно, что «неожиданно совершенное» Каином братоубийство, о котором говорит Байрон в письме издателю, — это следствие тотальной подверженности человека страстным порывам тела (здесь: страсти, ярости — rage, fury) и что описание поэтом «естественного» раскаяния героя связано с его идеей о врожденной тяге человека к добру.

В разное время разным корреспондентам Байрон писал, что он «жил деистом, но не знает, кем умрет» [Byron 1973—1994: I, 114—115], что «ничего не отрицает, но во всем сомневается» [Byron 1973—1994: II, 136], что он «никто» и скорее будет «павликианцем, манихеем, спинозистом <…> зороастрийцем, чем одним из семидесяти двух подлых сект» христианства [Byron 1973—1994: II, 89], что он «не враг религии» и склоняется «к католическим доктринам» [Byron 1973—1994: IX, 119]. К источникам, повлиявшим на формирование мировоззрения поэта, относят просветителей-деистов (Вольтера и Бейля), манихейство, католичество, пресвитерианство (кальвинизм) и англиканство [Byron’s… 2011; Byron… 1991; Jones 2013].

В то же время среди всех религиозно-философских концепций следует выделить кальвинизм и деизм — две важнейшие формы одного движения европейского сознания к рационализации христианского вероучения с XVI века. Обе оказали особое влияние на мировоззрение Байрона и художественный мир его произведений. Деизм был воспринят поэтом как из собственно английской деистической традиции (в частности, через Юма и Гиббона ), так и из традиции французского Просвещения [Анисимов 1960; Дьяконова 1978; Климова 2012; Усманова 1981; Beatty 2004]. Кальвинизм, дух которого «вбивали» в Байрона первые десять лет его жизни, оставил не менее глубокий след в его творчестве [Byron 1973—1994: III, 63—64]. Немало сказано о роли пресвитерианства (кальвинизма) в формировании таких основополагающих идей художественного мира его произведений, как дуализм духа и плоти, недостижимость подлинной индивидуальной свободы, трагическое существование героя вне социальных связей, вне закона, с ощущением потери и проклятости [Jones 2013; Rawes 2012; Ray 2006; Ryan 1990]. Отдельный разговор ведется о протестантски окрашенном влиянии поэзии Мильтона — особенно же «тираноборческого истолкования библейского образа Сатаны» — на творчество Байрона и других английских романтиков [Чамеев 1991; Thorslev 1962].

При этом остаются малоосвещенными вопросы о формах восприятия и проявления протестантских идей в конкретных произведениях Байрона. Закономерен в этой связи и вопрос о специфике восприятия и проявления протестантских идей в мистерии «Каин». Это непраздный вопрос: он может прояснить как общие особенности поэтики мистерии, так и специфику стиля пьесы.

«Каин» жанрово определяется самим автором многогранно: и как мистерия (с пояснением в Предисловии, что это серьезная пьеса, написанная на библейский сюжет), и как метафизическая драма (в переписке, с отсылкой к «Манфреду») , и как трагедия (в переписке, объясняя понимание «мистерии» как «трагедии на священный сюжет» [Byron 1973—1994: VIII, 205]) . С точки зрения природы конфликта пьеса действительно представляет собой фатальную трагедию осознания человеком неизбежности своей вечной устремленности к счастью и недостижимости его в результате предопределенного устройства человека и мира, в результате внеположенности реальности человеческому разуму. Сущность конфликта в мистерии прямо связана со столкновением и разрывом в художественном мире произведения специфических идейных ориентиров (связанных с настроениями позднего романтизма) и кальвинистских установок. Конфликт мистерии является драматическим проживанием идеи Кальвина о предопределенности людей к падению или спасению с позиции познающего и «проклятого» человека .

Мистерия «Каин» открывается авторской ремаркой «Земля снаружи (без) Рая» («The Land without Paradise»). Она становится ключевой для направления чувств и мыслей всех персонажей драмы, за исключением Авеля. Все они охвачены «неудовлетворенностью и любопытством» (I, 1). Состояние это в репликах Евы прямо увязывается с прошлым — с неудовлетворенностью, непослушанием, проявленными прародителями в Эдеме . Здесь намечается основная линия конфликта: несоответствие положения героев-изгнанников, лишенных первоначальной гармонии существования, их стремлению к полноте личного бытия — полноте знания («thirst for knowledge») и естественного счастья («our native and forbidden Paradise»). Этот внутренний конфликт постепенно выражается в скрытом богоборчестве Адама, Евы и Ады и в открытом — Каина.

Богоборчество Каина формируется исподволь и становится постепенно видимым в эпизоде путешествия Каина с Люцифером в «бездну пространства». Так же как встреча Каина с Люцифером, это путешествие есть байроновское дополнение к ветхозаветной фабуле. Размеры, занимаемые им в мистерии, указывают на его ключевую роль в развитии сюжета . Результатом этого путешествия становится для Каина осознание своей ничтожности перед лицом грандиозной и непостижимой Вселенной и усиление протеста против мироустройства и его Создателя.

Внешне этот результат объясняется воздействием Люцифера. Будучи очевидным двойником Каина, Люцифер, однако, только обнажает те неразрешимые противоречия, которые обнаруживает Каин в себе и мире . Неразрешимость этих противоречий определяется как собственно романтическим «бесконечным стремлением и становлением идеи» [Лосев 2001: 990—991], так и индивидуально-романтическим восприятием идей кальвинизма — в том числе через посредство просветительских идей. К этим противоречиям относятся: дуализм души и тела в человеке; противоречие между врожденным стремлением человека к счастью и зафиксированностью его места в космосе (в том числе в его проклятости); разрыв между бесконечным стремлением человека к познанию и счастью и абсолютной внеположенностью реальности (в том числе реальности Создателя) человеку; противоречие между деятельностным восприятием действительности и невозможностью изменить порядок вещей.

Кальвинистское по своему происхождению, теоретически обоснованное Декартом и модифицированное в трудах Локка и мыслителей эпохи Просвещения [Griffiths 1935], представление о дуализме тела и разума у Байрона романтично по своему трагедийному накалу и направленности осмысления.

Каин и (отчасти) его семья трагически переживают разрыв между врожденным стремлением человека познать, ощущением подвластности мира познавательным способностям человеческого разума и предельной ограниченностью этого познания. Иными словами, ограниченность возможностей разума предстает в пьесе связанной с разрывом между духом и телом, разумом и миром. На это указывает, в частности, тесное соседство глаголов эмпирического (телесного) и рационального (умственного) познания в первом монологе Каина: здесь «know», «judge», «understand» соположены глаголам «see», «hear», «feel», «look» (I, 1). Дух порождает «образы» («things»), «видения» («visions») и ощущение неограниченных возможностей познания («master all things»). Сознание оглядывает мир («look around a world»), всматривается и вслушивается («see, hear») и делает умозаключения («reconcile, seem»). Между работой духа и сознания у Байрона существует трагический разрыв, который проявляется в несовпадении истин, предлагаемых сознанием и духом. Дух говорит о том, что он может управлять всем, сознание утверждает, что человек в мире — ничто.

Частью внеположенной человеку реальности является в мистерии реальность Создателя. Разрыв живых диалогических отношений между Богом и человеком в европейской культуре имеет несомненное протестантское происхождение: в учении Кальвина «всякая тварь отделена от Бога непреодолимой пропастью и обречена им на вечную смерть, разве только он решит иначе во славу величия своего» [Вебер 1990: 142—143]. В мистерии «Каин», как и в целом в творчестве Байрона, эта концепция опосредована воздействием творчества Мильтона и романтическим представлением о недостижимости истинного знания. Богоборчество у Байрона есть результат недовольства судьбой, тиранство Высшего — результат восприятия Его мироустройства, результат недовольства тварным миром.

Уже в самом начале мистерии в реплике Каина звучит мотив богоборчества: «Ye might have then defied him». Люцифер сознательно ведет Каина по пути ненависти, неприятия и возмущения, создавая для себя и своей борьбы с Творцом опору на земле. Он объявляет Создателя «неуловимым и неразрушимым Тираном», «жалким» в своем одиноком правлении. Богоборчество Люцифера, основанное на его неприятии Божественного порядка, оформляет и углубляет настроения богоборчества у Каина, которые, в свою очередь, в сконцентрированном виде отражают схожие настроения всей первой семьи. Таким образом, противостояние творения Творцу в мистерии вырисовывается как многоохватное, открытое и скрытое богоборчество, основанное на непонимании и неприятии своего положения в мире, своего существования.

Сюжетно оно развенчивается в мистерии как путь, ведущий не к гармонии и счастью, не к установлению справедливости, но к трагедии братоубийства. С этой точки зрения важна соотнесенность внешнего наказания, накладываемого Создателем, и осознание самим Каином своей виновности и своей причастности к греху родителей: «It burns / My brow, but nought to that which is within it!» («Оно жжет / Мое чело, но это не сравнится с жжением внутри!»), а также: «After the fall too soon was I begotten; / Ere yet my mother’s mind subsided from The Serpent, and my sire still mourned for Eden» («После падения слишком рано был зачат я; / Тогда еще разум моей матери не отдалился от Змея, и мой отец еще скорбел по Эдему»). Идейно же богоборчество предстает естественным следствием двойственной природы человека и его положения в мире.

Другое основополагающее для мистерии (и всего творчества Байрона) противоречие — между деятельным восприятием действительности и невозможностью изменить порядок вещей — также своим происхождением связано с идеями кальвинизма, а именно с догмами неутомимой мирской деятельности и абсолютного предопределения. Однако и здесь протестантский импульс опосредуется воздействием просветительских идей о «цепи Бытия», с одной стороны, и романтического акцента на деятельности человеческого духа и стремлении к свободе, с другой.

Свобода, к которой стремится герой мистерии, многолика: это и свобода познания, и свобода определения своей судьбы, и свобода от навязываемых правил. Во всех трех формах она оказывается недостижимой; его судьба замыкается в круг противоречий: жажда познания — непостижимость мира, ненависть к смерти — братоубийство, жажда справедливости, света, добра — страдание и преступление. При этом само помещение героя-бунтаря, героя-преступника в центр драматического действия, сосредоточенность на его «восстании» [Белинский 1981: 193] против окружения и мироустройства утверждают ценность порыва к свободе как такового. Идеал же свободного существования явлен герою в природном мире. Путешествуя по Космосу, Каин восхищается красотой мироздания (II, 1). В монологе даются две точки зрения на природный мир — как на элемент мироздания, ограниченный его порядком («Is your course measured for ye?» / «Измерен ли для тебя путь»), и как на абсолютно свободное бытие. Эта свобода характеризуется дикостью («wilderness»), «неограниченностью» («unbounded, endless, expansion»), цельностью («universe»), непрерывностью и быстротой движения («roll along, sweep on»), вечностью («eternity»). Оформление обеих точек зрения в виде вопросов указывает на невозможность однозначного ответа на них; особое внимание Каина к последней — стремлению героя к неограниченно свободному бытию.

Мистерия Байрона «Каин» художественно зафиксировала глубинный поворот всей европейской культуры к драматическому, личностному, деятельностному осмыслению и проживанию личной и человеческой истории. Именно в ней оформился тот новый — протестантский — тип образа Каина, который проходит через всю европейскую культуру с начала XIX века: это «модель преображенного Каина», начало которой «положила поэтическая драма Байрона» и которой «следуют другие произведения», в том числе «Тайный сообщник» Дж. Конрада, «Демиан» Г. Гессе, отчасти «Авель и Каин» Ш. Бодлера [Quinones 2014: 88].

Байроновский «Каин» взрывает традицию, идущую от библейского образа к Аврелию Августину и Данте, — ту традицию, которая определяет понимание Каина как прообраза падшего естества человеческого, как прообраза человека плотского, порабощенного своими страстями и в этом смысле естественно выбирающего путь переступания через Бога и жизнь ближнего своего: «Каин <…> жаждет благ земного мира; он завидует Авелю просто потому, что у того чистая, безвинная душа; он является прототипом всех тех, кто способен на преступление и убийство <…> Данте, как и Августин, являет живой пример такого понимания образа» [Quinones 2014: 87]. В мистерии Байрона представлен архетипический образ нового европейского сознания: Каин становится рефлексирующей, вопрошающей, ищущей, самосознающей личностью; он живет не интересами тела, но смятением духа.

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2019

Литература

Анисимов И. И. Байрон // Анисимов И. И. Классическое наследие и современность. М.: Советский писатель, 1960. С. 84—108.

Белинский В. Г. Русская литература в 1840 году // Белинский В. Г. Собр. соч. в 9 тт. Т. 3 / Ред. Н. Гей. М.: Художественная литература, 1981. С. 408—448.

Бунин И. А. Полн. собр. соч. в 9 тт. Т. 9 / Под ред. И. Владимирова. М.: Терра, 2009.

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма / Перевод с нем.
М. Левиной // Вебер М. Избранные произведения / Под ред. Ю. Давыдова. М.: Прогресс, 1990. С. 44—271.

Веселовский А. Байрон. Биографический очерк. М.: Кушнерев и К, 1914.

Гумилев Н. С. Сочинения в 3 тт. Т. 1 / Под ред. Л. Щербаковой. М.: Художественная литература, 1991.

Гумилев Н. С. Собр. соч. в 10 тт. Т. 7 / Под ред. Н. Скатова. М.: Воскресенье, 2006.

Дьяконова Н. Я. Байрон // Дьяконова Н. Я. Английский романтизм. Проблемы эстетики. М.: Наука, 1978. С. 104—131.

Иванов В. И. По звездам. Статьи и афоризмы. СПб.: Оры, 1909.

Иванов В. И. Собр. соч. в 4 тт. / Под ред. Д. Иванова и Ю. Дешарт. Брюссель: Foyer Oriental Chrеtien, 1971—1987.

Климова С. Б. Байрон, Библия и французское Просвещение // Вопросы филологии. 2012. № 2 (41). С. 69—77.

Лосев А. Ф. Франц Ницше // Ницше: pro et contra / Под ред. Ю. Синеокой. СПб.: РХГИ, 2001. С. 981—992.

Луначарский А. В. Театральные впечатления // Луначарский А. В. Собр. соч. в 8 тт. Т. 6 / Под ред. И. Анисимова. М.: Художественная литература, 1963. С. 371—388.

Мережковский Д. С. Лев Толстой и Достоевский. Вечные спутники. М.: Республика, 1995.

Мережковский Д. С. Земля во рту // Мережковский Д. С. Не мир, но меч. Харьков: Фолио; М.: АСТ, 2000. С. 556—566.

Мережковский Д. С. Грядущий Хам // Критика русского символизма. В 2 тт. Т. 1 / Под ред. Н. Богомолова. М.: АСТ, Олимп, 2002. С. 62—93.

Михайленко Е. Н. О природе образа Люцифера в мистерии Д. Г. Байрона «Каин» // Современные тенденции развития науки и технологий. 2017. № 3—6. С. 47—49.

Станиславский К. С. Заметки о «Каине» // Станиславский репетирует / Под ред. П. Фишера, И. Зельманова. М.: МХТ, 2000. С. 141—168.

Усманова Р. Ф. Джордж Гордон Байрон // Байрон Дж. Г. Собр. соч. в 4 тт. Т. 1 / Под ред. Р. Усмановой. М.: Правда, 1981. С. 3—50.

Федотова Н. Ф. Русский примитивизм и духовное христианство // Ученые записки Казанского государственного университета. Гуманитарные науки. 2009. Т. 151. Кн. 3. С. 76—82.

Филатов А. В. Содержание понятия «адамизм» и состав адамического мифа Н. С. Гумилева // STEPHANOS. 2017. № 3 (23). С. 117—125.

Чамеев А. А. Мильтон в творчестве Байрона // Великий романтик. Байрон и мировая литература / Под ред. С. Тураева. М.: Наука, 1991. С. 61—72.

Beatty B. Byron and the eighteenth century // Cambridge Companion to Byron. Cambridge: Cambridge U. P., 2004. P. 236—249.

Byron Lord. Complete poetical works in 9 vols. Oxford: Oxford U. P., 1980—1993.

Byron Lord. Letters and journals in 13 vols. / Ed. by A. Leslie. London: John Murray, 1973—1994.

Byron, the Bible and Religion: Essays from the Twelfth International Byron Conference / Ed. by W. Hirst. Newark: University of Delaware Press; London, Cranbury: Associated U. P., 1991.

Byron’s religion / Ed. by P. Cochran. Cambridge: Cambridge Scholars Press, 2011.

Griffiths O. Religion and learning: A study in English Presbyterian thought from the Bartholomew ejections (1662) to the foundation of the Unitarian movement. Cambridge: Cambridge U. P., 1935.

Jones C. K. «I was bred a moderate Presbyterian»: Byron, Thomas Chalmers and the Scottish religious heritage // Romanticism and religion from Cowper to Wallace Stevens. Ashgate: Ashgate Publishing Ltd., 2013. P. 107—119.

Quinones R. J. The changes of Cain: Violence and the lost brother in Cain and Abel literature. Princeton: Princeton U. P., 2014.

Ray S. H. «I am more fit to die than people think»: Byron on immortality // Christianity and Literature. 2006. Vol. 55. № 3. P. 333—367.

Rawes A. Byron’s romantic Calvinism // Byron Journal. 2012. № 40, Issue 2. P. 129—140.

Ryan R. Byron’s «Cain»: The ironies of belief // Wordsworth Circle. 1990. Vol. 21. № 1. P. 41—45.

The plays of Lord Byron: Сritical essays / Ed. by R. Gleckner, B. Beatty. Liverpool: London U. P., 1997.

Thorslev P. L. The Byronic hero: types and prototypes. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1962.

Цитировать

Королева, С.Б. Байрон и русский Серебряный век (1900-е годы). Протестантский Каин как «свое» и «чужое» / С.Б. Королева // Вопросы литературы. - 2019 - №1. - C. 152-177
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке