Выпуск №6, 2024

Чтение вслух я могу сравнить с восприятием ландшафта в ритме пешей ходьбы. Глядя из окошка автомобиля, многое теряешь в пейзаже, так же и мое быстрое чтение «про себя» не дает хорошенько воспринимать текст. И начало этого моего читательского года было отмечено чтением вслух «По Уссурийскому краю» В. Арсеньева, «Овсянок» Дениса Осокина и стивенсоновского «Острова сокровищ», к которому я возвращаюсь, пожалуй, каждое десятилетие. 

Читать ребенку или любимой женщине – особенное удовольствие. Я читал любимой женщине в натопленном деревянном доме на окраине пустеющего села. Снаружи по белым полям январские и февральские ветра несли снег и набивали его в овражки. В деревне только зима дает досуг, чтобы заниматься такими вещами без угрызений совести. Это чтение стало для меня событием, и я жду, пока всё вокруг снова занесет снегом, чтобы взяться за медленное, любовно-семейное усвоение книг вслух.

Весной у меня случилось читательское переедание, поскольку я работал отборщиком для премии «Лицей». Для дауншифтера, который живет на пониженной передаче в деревне, проглатывание большого количества литературы в очень сжатые сроки – ощутимый стресс. Мне плохо запомнились даже те произведения, которые понравились. Тем более, что из богатого на звуки, краски, запахи и тактильные ощущения мира, в котором находится мой дом, проза, присланная на премию «Лицей» в основном уводила меня в какой-то странный глуховатый мир, состоящий по большей части из одних человек-человеческих отношений и проживания детских и юношеских психологических травм. Этот мир удивительно беден, – одни эмоции и диалоги, только изредка проскользнет упоминание музыкальной группы или бренда одежды, название улицы или кафе. Еще в этом мире много кофе.

Летом в деревне сильно не расчитаешься, – но я прежде всего восстановился после переедания на сборнике Р. Сенчина «Девяностые» (2024). И меня поразило, как по-другому сейчас воспринимаются те его рассказы, которые я читал в самом начале 2000-х. Тексты остались теми же, но прочтение совершенно другое – раньше мешал сильный эмоциональный отклик, многое раздражало, даже злило. Теперь эмоций немного, отклик скорее эстетический, а хорошая литература все-таки радует, успокаивает.

Время изменилось или я сам стал другим? Думаю, что и то, и другое в равной степени. Тут тоже, наверное, речь о психологической травме, но только не личной (этим занимаются те, кого относят сейчас к поколению тридцатилетних), а коллективной. И принятию старых рассказов, наверное, в равной степени помогают и прошедшие два десятилетия, которые сместили внимание на новые проблемы, и моя личная психологическая гигиена. Теперь в рассказах Сенчина тех лет я просто радуюсь богатому предметному миру, по которому «Россию девяностых и нулевых будут изучать <…> как мы изучаем Францию XIX века по романам Оноре де Бальзака и Эмиля Золя», говоря словами критика С. Белякова. Радуюсь нарочитой безэмоциональности, спокойному и внимательному взгляду автора, который вполне осознанно художественными методами прорабатывает вместе с нами «травму свидетеля», которую получили все мы, жившие в то время.

Поскольку я много времени провожу в непрекращающемся индивидуальном строительстве на своих тридцати сотках, я иногда начинаю смотреть на литературу глазом строителя. И проза Сенчина в последнее время представляется мне неким фундаментом. Бетонные работы на моем участке нравятся мне меньше всего, мне больше по душе легкое дерево – венцы стен, изящные стропила, удерживающие кровлю, узорные наличники. С фундаментом сильно не посамовыражаешься, гости даже не увидят его, залитого в землю, и не похвалят рукастого хозяина. Но без него, тяжелого и надежного, невозможны будут все остальные строительные радости и возвышенные полеты.

Весной нам привезли второго коня, количество живущих со мной зверей возросло, внимания на них я стал тратить больше, поэтому летом я также читал литературу на животную тему.

В. Коршунков, «Анима. Отношение к домашним животным в России. Исторические очерки» (М., 2022).

Генри Манс, «Как любить животных в мире, который создал человек» (М., 2022).

Катя Крылова, «Рынок удобных животных» (М., 2023).

Очень полезное и жутковатое чтение о человеке, о всех нас. После такого чтения трудно оставаться безучастным – хочется или исполниться ненавистью ко всем этим новомодным зоозащитникам и поворотить историю вспять, в уютное прошлое, или уже экологически повзрослеть и взять ответственность за свое поведение на нашей планете.

В начале осени я стал обладателем нескольких поэтических книжек. Но, что важнее и необычнее для меня, я стал активным читателем и поклонником этих книжек. И мне нравится эта роль. «Недостаточно памяти» М. Лунёвской, «Побег» А. Карелиной, «Последнее лето» Г. Князева, «Музыка и мазут», «Мир Труд Май» и «Радио Мордор» Л. Колесник… Ну и вышедший недавно двухтомник Л. Аронзона.

С утра запиваю чаем по две-три витаминки из этих книжек и целый день хожу бодрый, могу заниматься абсолютно неинтеллектуальным трудом вроде уборки навоза, но при этом бормотать какую-нибудь застрявшую строчку. Неинтеллектуальный труд от этого как-то ритмизируется, становится словно бы осмысленным и приятным. Теперь вокруг дома как будто развешаны эти замусоленные строчки, иногда проходишь мимо и натыкаешься на них, вспоминаешь.

Предзимье пришлось на открытие Пришвина. Открыл и пока совершенно не хочу закрывать. Радуюсь, глотаю книгу за книгой. Так я возвращаю себе то, от чего меня надолго сумела отвратить школа. Но это и замечательно – на шестом десятке открыть такой неизведанный материк!

Ну и в очерках о поездках в Выговский край, Лапландию, Норвегию или Заволжье, в романе «Кащеева цепь» меня сопровождает книжка А. Варламова «Охотник за счастьем», чтобы можно было смотреть на самого Пришвина не только изнутри его текстов, но и снаружи – глазами биографа и исследователя.

Уже пару раз ложился и таял снег, впереди зима – самое читательское время у меня в деревне.

В тревожные времена не хочется обманываться, страшит фальшь, ведь она притупляет зрение и делает человека еще более уязвимым. Поэтому художественное слово вступает во взаимодействие, с одной стороны, с исследованиями, научным языком и фактологией, а с другой – с мифом, с его многовековой правдой.

В 2024 году со мной были две книги: «Сад против времени» Оливии Лэнг и «Темная материя» Осе Берг.

«Сад против времени» смешивает дневники, культурологическое исследование и художественную прозу. Полифоничность этой книги созвучна теме: сад – это комплекс природного и культурного, исторического и вневременного, космоса и хаоса. «Зачем людям сады? Зачем мне сад?» – вопрошает рассказчица. И отвечает себе: «То детство, каким оно было у меня, оставило во мне жажду, постоянно свербящую нужду иметь место, которое было бы безопасным, диким, неопрятным, благосклонным и прежде всего личным. Я хотела дом, это понятно, но необходим мне был сад». С началом пандемии рассказчица с мужем покупают заброшенный сад в Саффолке и начинают восстанавливать его: вооружаясь красным секатором, рыхлилкой и мусорным мешком, прочесывают «участок, как редактор прочесывает текст, в поисках того, что там не нужно, что портит вид или нарушает стройный поток», а по вечерам читают книги, собирая по крупицам историю дома, сада и людей, с ним связанных.

В тексте писательница проходится по культурной и социальной истории с рыхлилкой современного видения мира. Ей удается одновременно удерживать в поле зрения увлекательную историю человеческих изобретений, связанных с садоводством (например, зеркало Клода для улавливания пейзажа или ров-аха), и печальную социальную подоплеку возникновения европейских садов. На страницах книги возникают авторы и тексты: Мильтон с его «Потерянным раем», крестьянский поэт Джон Клэр, Уильям Моррис, близкий к прерафаэлитам поэт и дизайнер, известный своими рисунками обоев… Лэнг любуется растениями и их названиями: «Nectaroscordum siculum, то есть лук сицилийский, и Fritillaria persica с тяжелыми красными колокольчиками. Gladiolus byzantinus, эремурусы и Narcissus poeticus, известный под названием «фазаний глаз» за чашечку с красной каймой посередине белых лепестков»…

Писательница распутывает символические значения сада и читает композиции садов прошлого как сообщения, и всё же не перестает вопрошать, можно ли любоваться гармонией растений, если за ней стоят отнятые и похищенные жизни других людей (крестьян после огораживания, рабов в колониях и др.). В России с землей связаны другие акценты и сюжеты – это часто тоже территория свободы, однако не привилегированных классов, а как раз тех, чье время стоит так дешево, что проще перейти на натуральное хозяйство. Но побег к природе в поисках объяснения, что за жизнь мы проживаем, и почему она такова – это, пожалуй, общее. Миф об эдеме обновляется в идеях и людях, пытаясь воплотиться в каждом новом времени.

Это созвучно стихотворению Е. Михайлик, в котором Сад пробивается сквозь человека:

…Я уже знал, чего оно хочет.
Или они. Слово. Сад. Сады.
И зачем ему/им так нужен лингвист нашей школы.
Конечно я понимал последствия,
Я плохой, но социал-демократ.
Я не могу сказать "нет" существу,
Желающему кодифицировать свою речь,
Обрести возможность коммуникации.
………………………………………
Не только мы хотим вернуться назад.
Ему тоже нас не хватает.

Вывод, напрашивающийся после прочтения книги Лэнг: в саду укрыться от времени невозможно. Напротив, копание в земле, как и копание в себе приводит не к эскапизму, а к осознанию, что временем и контекстом пронизано всё.

Смешение научного, метафорического и документального есть и в «Темной материи» Осе Берг. «Научный и псевдонаучный язык, геологические и биологические термины, топонимы (нефтяной конь, пресмыкающиеся, 4.5 реактор, экскаваторы, Довре — норвежский горный ландшафт, возможно, относящий к норвежским корням Берг) смешиваются с мифологемами, неологизмами и англицизмами, прозаический нарратив перемежается с верлибрами, языковые игры ассоциируются с эстетикой дистанцирования и иронией», – пишет переводчица Н. Воинова.

Если в прозе Лэнг происходит аналитическое разложение культурной памяти на компоненты, то поэзия Берг синтетична и мифологична. Образы вызывают в памяти эпос и другие фольклорные тексты:

Окровавленные маховые
перья пальнули из моей руки, я же темными плавниками прочесала
воду…

Эта поэзия визуальна и сюрреалистична. Образы возникают посредством бриколлажа (по Леви-Строссу), когда несочетающиеся вещи, находясь рядом, производит неожиданный смыслообразующий эффект. Как и в мифе, в «Темной материи» человек, земля и внеземное неразделимы, образы перетекают друг в друга, отчего и читатель чувствует проницаемость границ собственного «я». На смену метафоре, разделяющей субъект и объект сравнения, и этим делающей мир подконтрольным, приходит мифологическая цельность и синкретизм.

Я упираюсь мышечными связками в машины, бьющиеся глубоко
в ране…

Кто это говорит? Земля, будучи травмированной, начавшая осваивать человеческий язык? Женщина, в которой проснулся голос материи как таковой? Нет ничего неживого, но и живое не исключительно, а состоит из тех же элементов, что остальной мир.

Я тащу, я тащу, я тащу свою волочащуюся структуру вдоль глинистых,
неряшливо перелатанных склонов речного желоба. Я такая горькая,
такая влажная, что рот смазывает полость сластью в кровь
искусанного гемоглобина…

Грубость отдельных образов работает на эстетику правды. Не всё можно расслышать, но ничто не фальшивит. Природа Берг не гармонична, не пейзажна и не добра. Относительно привычной для русскоязычной классической поэзии картины этот взгляд остраняет. Стихи созвучны сегодняшнему дню, хочется вчитываться в них, чтобы пугаться, принимать обреченность, и уже с этим знанием заново искать смыслы. Высаживать их в измученную землю, прятать в молчании и бережно хранить, потому что всё очень хрупко.

Конечно, самыми важными событиями 2024 года стали для меня пятый сезон Всероссийской литературно-критической премии «Неистовый Виссарион» и третий по счету региональный книжный форум Библионнале#наУрале.

Оба проекта инициированы Библиотекой Белинского, Белинкой, как ее любовно называют, и осуществляются при поддержке Министерства культуры Свердловской области. Это взаимосвязанные сосуды, единая «экосистема» (термин в применении к литпроцессу позаимствован у В. Козлова). И «Виссарион», и Библионнале имеют в основе одни и те же принципы. Во-первых, они ориентированы не только на читательское, писательское или издательское сообщества, но и на библиотечное. Во-вторых, их основа – не книжная ярмарка с культом новинок, а исследовательский процесс той или иной области литературного поля.

Например, главной Библио_темой Библионнале#наУрале № 3, которое прошло в Екатеринбурге 14–16 ноября, было всестороннее исследование жанра биографии. Естественно, мы пригласили гостей – авторов, которые в этом жанре работают, пишут для серии «ЖЗЛ» и не только: А. Варламова, М. Гундарина, Е. Погорелую, Т. Ясникову. Причем выступали они не только в формате привычных лекций: прошла «Сравнительная сессия», суть которой – сопоставление разных байопиков об одной и той же персоне, например, о выдающемся уральском мифотворце Павле Бажове, над биографией которого в серии «Жизнь замечательных уральцев» трудился В. Сутырин, писатель, сценарист и режиссер, а в серии «Жизнь замечательных людей» – журналист и публицист А. Федосов. А. Варламов и М. Гундарин рассказали о своих подходах к жизнеописанию Василия Шукшина.

Особой темой Библионнале стали графические биографии и встреча с их создателем – легендой российского комикса А. Акишиным, который в свое время «отрисовал» жизнеописания Ахматовой, Цветаевой, Маяковского, Гумилева. Тут тоже есть своя специфика и свои наития: например, продумывая очередной эпизод с Цветаевой, Акишин решил изобразить ее около надземной станции берлинского метро, сделал эскиз, а потом нашел почти такую же фотографию.

Подвидами биографии можно считать жития и апокрифы, характеристики и некрологи, мемуары и блогосферу, в которой в онлайн-режиме пишутся сейчас сотни тысяч личных историй жизни. Этой теме мы посвятили отдельный паблик-ток «АвтобиографиЯ: от А до Я» с серией мастер-классов от специалистов: «Как составить собственное жизнеописание», «Как правильно сложить резюме при устройстве на работу», «Как написать характеристику», «Как надо произносить надгробную речь», «Как следует изучать житийную литературу». С большим успехом прошел, надо сказать!

Что же касается истории форума, то возник он на крепком фундаменте: с 2008-го по 2021-й Белинка ежегодно проводила книжный фестиваль. В 2022 году мы решили превратить его в более современное культурно-литературное сооружение с иными масштабами и в перспективе вывести его на просторы всего Уральского федерального округа. Оглядевшись вокруг, поняли, что нет ни одного Биеннале в России, посвященного книге, разве что на берегах Невы водится Биеннале книжной графики и иллюстрации, но это, так сказать, «несколько другой коленкор, одетый в багет». Мы убрали кое-что лишнее из привычного словесного определения, добавили нужное, внесли временные коррективы, указали точное место дисклокации. Так родился ежегодный книжный форум «Библионнале#наУрале». У него четыре направления: БИБЛИО_тека, БИБЛИО_тема, БИБЛИО_текст, БИБЛИО_арт. Все они находятся между собой в перекличке и состоянии взаимообогащающего перетекания, поскольку фестиваль имеет интертекстуальный характер.

Направление Библио_текст, к примеру, нацелено на создание словесного портрета Екатеринбурга и его окрестностей. Привлечение иногородних авторов позволяет посмотреть на регион непредвзято и с неожиданной стороны. Корпус текстов формируется в рамках проекта «Де_Геннин места», названного в честь одного из отцов основателей града Екатерины, частями публикуется в журнале «Урал», а полностью в специальном библионнальном издании – «ПутЁвом журнале «По Уралу». 24 полосы полноцвета! В будущем, как знать, оно вполне может стать книгой, уникальным интеллектуальным путеводителем. Состав авторов на сегодняшний момент впечатляет своей разношерстностью: Д. Бавильский, О. Балла, А. Чанцев, Д. Данилов, Б. Кутенков, И. Бояшов, Р. Сенчин, М. Москвина, В. Шубинский, Т. Риздвенко…

К нетривиальным туристическим маршрутам можно смело присовокупить «Гида по модельным библиотекам Свердловской области», который печатается с продолжением в каждом номере газеты-журнала. Путешественники вполне могут сделать осознанную остановку в пути в одной из «моделек», оценить их интерьер, оригинальную концепцию, удобное оборудование, разнообразие предложений интеллектуального отдыха.

Исследования и наработки, осуществляемые в рамках обоих проектов Библионнале и «Неистового Виссариона» мы по мере сил фиксируем. По итогам шорт-листа последнего Белинка каждый год выпускает сборник статей финалистов премии. Сборники можно рассматривать как своеобразные методички для специалистов, занимающихся комплектованием книжного фонда библиотек, а можно (и нужно) – как документ фиксации изменения  литературного поля.  За пять лет богатейший исторический срез накопился! Каждый сезон «Виссарион» меняет жюри, что позволяет сканировать литпроцесс более объемно.

Естественно, что критики и писатели, работающие на премии, становятся гостями Библионнале и наоборот, что тоже является формированием определенной экосистемы. В этом году на пятилетие премии при помощи партнеров библиотеке удалось собрать членов жюри разных сезонов. Записать в публичном режиме паблик-ток «Дайте две: моя любимая книга и хорошая современная книга». Критики советуют и рекомендуют» и открытый подкаст «Закройте это немедленно». Критики предостерегают читателя от книг, чтение которых, по их мнению, может стать напрасно потерянным временем». То есть мы живем не от мероприятия к мероприятию, а круглогодично, и кропотливо возделываем свой сад, где в центре не яркая клумба с новинками, а накапливаемый годами книжный фонд/код, который нуждается в осмыслении и структурировании.

Осенью 2024 года прошел сезонный отбор участников в школу «Пишем на крыше», проводимую журналом «Вопросы литературы». Если курсы для прозаиков и поэтов традиционно проводятся в двух форматах – очном и онлайн, то на семинары для критиков попасть можно было только онлайн. Впрочем, любителям офлайн-общения унывать не стоило: параллельно можно было попробовать отобраться на форум молодых писателей им. С. А. Филатова «Липки» и поучаствовать в критическом семинаре «Вопросов литературы» очно. Автор этой заметки попала и в «Пишем на крыше», и в «Липки» – и получила прекрасную возможность сравнить.

Сама процедура отбора для участия в обоих мероприятиях примерно одинаковая – если не считать того, что для «Липок» нужно не только прислать тексты, но и заполнить подробную форму со списком публикаций, побед в конкурсах и проч. (а также быть не старше сорока лет, хотя эти рамки – в шутку или всерьез – предлагается пересмотреть). А для семинаров «Пишем на крыше» требовались только тексты – ни паспортных данных, ни резюме. Пришлось даже переспросить у организаторов: неужели правда только тексты? И даже опубликованные можно? Да, правда. Представляется, что именно благодаря этому на критические семинары попадают хорошо пишущие люди с разным профессиональным опытом: либо представители смежных направлений (поэты, прозаики, студенты-филологи, редакторы), либо не филологи и даже не гуманитарии (от музыковедов до инженеров и юристов).

Впрочем, здесь тут же обнаруживается парадокс: при всем разнообразии бэкграундов участников семинаров подавляющее большинство из них присылают именно уже опубликованные тексты – написанное в стол скорее редкость. Кроме того, материал для анализа выбирается свежайший, как и предполагает «серьезная» критика: подавляющее большинство работ посвящены современной русскоязычной поэзии, кое-что – прозе, премиальному процессу и работе литературных институций в России… Теоретически-философского, как представляется, относительно мало.

Наивный вопрос: если статья уже была оценена редколлегией какого-то профессионального издания, что здесь еще обсуждать? И не будет ли легче всего отмахнуться от любой потенциальной критики, заявив, что опубликовали же ведь, и именно в таком формате, и именно с такими формулировками? Многим авторам, однако, не хватает взгляда со стороны, уровень формальности и сочувствия которого был бы где-то между мнением придирчивого профессионального редактора и мало разбирающегося в теме комментатора из интернета. А на семинарах мнений о своей работе можно получить сразу несколько. Ценность их, пожалуй, заключается именно в том, что делить участникам – за редким исключением – нечего, а следовательно, можно рассчитывать если не на объективность, то хотя бы на любопытную незнакомую оптику.   

Что касается временных рамок, семинары «Пишем на крыше» проходят еженедельно на протяжении двух месяцев – следовательно, есть время обдумать материал предыдущей встречи и прочитать (или даже перечитать) тексты для следующей. Пропустил занятие – имеешь возможность пересмотреть его в записи. В «Липках», разумеется, график гораздо более сжатый: это своего рода критический интенсив, где за четыре дня при довольно жестком тайминге в два с половиной часа на семинар нужно успеть обсудить десять работ. И если онлайн-семинар – дело сугубо добровольное (поскольку для большинства частично или полностью платное), то на «живом» семинаре воздержаться от участия нельзя: обсуждают всех, высказываются все.

По мотивам обоих семинаров удалось даже сформулировать общий набор рекомендаций, среди которых главная, пожалуй – уметь регулировать громкость своего критического голоса. На обоих семинарах звучали рассуждения о том, чем честная отрицательная рецензия лучше неубедительно нейтральной – но и о том, почему не всякое негативное высказывание, пусть даже и эмоционально яркое, равняется высказыванию критическому. Другая общая рекомендация – более тщательная вычитка, строгое отношение к цитированию. Для некоторых отдельно: если разбираешь текст, в особенности поэтический, неплохо было бы хоть иногда его цитировать в принципе.

Секрет популярности всевозможных писательских школ видится, разумеется, не только в их удачном маркетинге и не в обилии графоманов, как необоснованно любят жаловаться многие. Во-первых, трудно продать то, что совсем не востребовано, во-вторых, по субъективному впечатлению, графоманы в «Вопросы литературы» кастинг все же не проходят. Дело скорее в реальном и вполне справедливом запросе на дополнительное, ориентированное на практику образование для взрослых, чей смысл вовсе не в том, чтобы красиво переименовать в семинары и вебинары традиционные курсы повышения квалификации.

Во-вторых, опасности скатиться в пустой комплиментарный дискурс, который обычно становится хорошей питательной средой для графомании, нет. Кто бы что ни говорил, безопасные пространства для творчества необходимы: цель семинара, очевидно, не должна быть в том, чтобы кто-то ушел из профессии или бросил писать для себя. Но даже если друг друга хвалят, дело не всегда в том, что друг друга любят – напротив, возможно, не проявили достаточного взаимного интереса. В этом смысле обсуждения выходят как минимум неравнодушные, как максимум – непредвзятые.

Поэзию 2020-х часто упрекают в том, что она ничего не говорит о войне, как будто бы не решаясь высказываться на эту тему. Упрек, как представляется, голословен: чтобы высказываться, надо обладать хоть какой-либо (лично прожитой и отрефлексированной) информацией о том, что происходит сегодня на передовой; а еще лучше – не информацией обладать, а овладеть речевой ситуацией, услышать язык этой новой войны, потому что поэта далеко заводит не сюжетика и событийность, а в первую очередь – речь.

Но вот что поэзия 2020-х точно делает, так это говорит о новом мире. Как верно отмечает в интервью журналу «Формаслов» А. Переверзин, «из недр трагедии авторы начинают погружаться в гуманистические искания, ощущая необходимость осмысления, каким может стать общество, переживающее нынешние изменения и утраты«.

Если судить по молодой современной поэзии, в потоке этих самых «гуманистических исканий» главным становится то, что еще лет пятнадцать назад было признаком чистейшей воды дилетантизма (так писать было просто неловко!) – региональность и чистый лиризм:

двор и сенник потом через сад дорога
в бочке вода светла
сформировались горошины у гороха
лилия расцвела
гуси в воде сидят в жестяном корыте
чего сидите…

М. Лунёвская

Нет, разумеется, в 2000-е тоже существовала и региональная, и чистая лирика, но по умолчанию право работать на этих частотах принадлежало поэтам с именем – И. Ермаковой, например, И. Евсе, С. Кековой, А. Кабанову; потом – Н. Сучковой, А. Пермякову, А. Переверзину, Л. Югай… Молодые же, приходящие в литературу, встраивались в усредненную поэтику московских премиальных антологий. Можно было открыть такую антологию на любой странице, чтобы получить представление о коллективной стилистике поэзии двадцати- / тридцатилетних: верлибр, преимущественно столичная топонимика, сетевая графика, моностиль… В общем, как отмечала тогда консервативная критика, полнейшее ощущение того, что перед тобой – многократно размноженные стихи одного и того же поэта.

Не то сегодня.

Взять ту же самую региональность, в чью сторону маятник откачнулся от усредненно-централизированной лирики нулевых (в упомянутом выше опросе «Формаслова», также одобрительно отмечая децентрализацию современной поэзии, главный редактор журнала «Интерпоэзия» А. Грицман подтверждает: сегодня «для нас важна живость и искренность поэтического текста, оригинальность, а не определенный стиль, жанр, клановость, литературное направление…») Но какая же это разная региональность!

Неторопливая, как в замедленной съемке, метафоричная, многоярусная – у В. Нацентова:

Парусинило поле, и время тянулось к закату,
не пылила дорога – еще сыровато в апреле, –
но мошка уже липла к лучам языкатым,
и лучи тяжелели…

Пригородная, приглушенная, но время от времени оглушаемая неприродными звуками города – у Г. Медведева:

Трудовую улицу замело,
коммунальный пригнали трактор,
оттого и дрожит стекло.
Я не сплю, я ночной редактор,
правлю темный слог набело…

Прозрачная, пронизанная токами обессвеченного северного света и мифа – у В. Заборцевой:

И зимы на Севере белые,
И ночи июньские белые,
И море – нарочно ли – Белое,
И набело хочется жить.

Побелены печи на праздники.
Побелены избы на свадебки.
Настираны белые скатерти,
Когда подается кутья.

И кажется, будто на Севере
Не в землю уйдешь ты, не в землю, а
Под снегом на время укроешься.
И талой водою – домой…

Откликающаяся заборцевской северной белизне среднерусская приглушенная региональность М. Лунёвской, погружающая современника в мерцающую плоть былой многопоколенной истории. Именно к опыту этой истории и прибегает сегодня герой, чтобы не остаться один на один с механическим стерильным миром симулякров:

Бабушкин дом стоял на краю села.
Под горой начинался лес.
Вишня в саду белой зарей цвела,
заглядывала в окно, как прохожий или беглец.

Сладко было во рту от гречишного меда,
зачерствелого черного хлеба.
Бабушка приносила в ведре воду,
приносила в ведре небо,

зажигала лампаду перед иконой,
укладывала меня под тяжелое одеяло.
И всю ночь на прозрачном небе в ведре бездонном
звезда сияла.

Должно быть, ввиду усталости от странного, глуховатого и «удивительно бедного», по словам И. Кочергина (см. его материал в текущем выпуске «Кавалерии»), мира поэтики нулевых то, что прежде казалось штампом провинциальных ЛИТО, в лирике 2020-х снова обретает дыхание. Что-то неуловимо меняется в самом теле текста, обновленном тревогами и ожиданиями нового времени.

Поэтика нулевых была городской – нынешняя наполняется чужими для современного горожанина голосами и звуками: птичьими трелями (сколько их, разных, к примеру, в стихах Нацентова – и каждая птица поименована), шорохом песка и травы, скрипами старого дома… Эта поэзия открывает, казалось бы, хорошо знакомый нам мир, который устал быть забытым – и вдруг начинает заново проступать перед вглядывающимся в него человеком, лирическим героем и/или читателем.

В поэзии Лунёвской перед нами – мир полузаброшенного ПГТ, освещенного поэтической мыслью и речью: «Прямо за кладбищем поле, Ольшанка, ивы – / видела много раз, до сих пор красиво…»

В поэзии Г. Медведева – мир городских или даже пригородных окраин, лепящихся к московскому транспортному кольцу. Его лирическое я – образ, в постсоветской поэзии не особенно популярный (поэтам свойственно стремиться в центр или уж в регионы), зато широко отозвавшийся в свое время в эстетике русского рока. Пожалуй, именно в сочетании контркультурных декораций: всех этих обшарпанных пятиэтажек, холодных подъездов, пригородных электричек и т.д. и т.п. – с классической интонацией акмеизма, позволяющей Медведеву брать многоступенчатые аккорды на пресловутой упоминательной клавиатуре, и заключается фишка его поэтики, делающая Медведева узнаваемым среди сверстников и современников:

Я смотрю из окошка трамвая,
как вторая идет моровая,
и моя поднимается шерсть.
Братец жизнь меня учит и братец смерть.
Я котенок с улицы Мандельштама.
Отвези меня, мама,
в Ванинский порт, брось во терновый куст,
будто чучелко смоляное.
Только б не слышать косточек гиблый хруст
и всё остальное.

Книжка Медведева «Ночной редактор» вышла в издательстве «Нашего современника» по итогам соответствующей журнальной премии – так же, как и «Недостаточно памяти» Лунёвской, проиллюстрированная авторскими рисунками. Интересно, что в одной издательстве оказались и тексты последней, явственно тяготеющие к природной имажинистской поэтике, и тексты Медведева, внутренне связанного скорее с кругом «Московского времени» и опубликовавшего первую книгу в издательстве «Воймега» («Нож-бабочка», 2019). Водоразделы, прежде невидимыми линиями пролегавшие между издательствами и журналами, дрогнули, подались. Печатавшийся в «Воймеге» Медведев уходит в «Наш современник», печатавшийся в «Воймеге» же В. Косогов – в издательство «СтиХи», в разные годы выпустившее отличные лирические сборники А. Каримовой, И. Домрачевой, К. Аксёновой… Среди современных издательств, существующих поверх идеологических барьеров, можно назвать также учрежденную одноименным журналом «Prosōdia» и «Стеклограф», в котором в 2022 году была издана «Детская синема» А. Азаренкова.

Об этой книге «Вопросы литературы» подробно писали, так что повторяться не буду. Тем более за последнее время поэтика Азаренкова изменилась – и, честное слово, подобные внутренние, интонационные, стилистические изменения больше говорят о мире ввиду войны, чем всевозможная событийность батальных полотен.

Так, мотив холода, «чувство льда» – как и чувство музыки, унаследованное, скорее всего, от Г. Иванова («Веревка, пуля, ледяная тьма…»), – Азаренкову всегда было свойственно. Пейзажи его стихов – «ледяной наст», «незаправленный снег», «промерзающий каземат», «северный свет»… В прежних подборках подобная концентрация могла выглядеть нарочито, но в новых стихах эта, пусть и сломанная, пластинка звучит и эти ледяные сумерки наплывают по делу:

Наплывают ледяные сумерки…
Ну, не надо так переживать.
Извините, мы сегодня умерли.
Холодно, пустите ночевать.

Вот стоим, неловко пританцовывая
на морозе, все в одних трусах.
Золотая елочка Дворцовая
в черных растекается глазах.

Спутанные нитки, зубы, волосы.
Музыка сломалась, свет потух.
Слышите? А это мы без голоса
на ухо вам шепчем: "Тух-тух-тух".

Если что, мы это без претензии –
смеха ради. Дайте подурить.
Дальше начинается поэзия.
Больше мы не будем говорить.

 Начинается та поэзия, которой и запомнился литературный 2024 год.