Не пропустите новый номер Подписаться
№3, 1996/Литературная жизнь

Жанровая поэтика

Мы сошлись для трудного (если не считать его безнадежным) дела: обсуждать содержание и концепцию курса истории русской литературы. Слово «концепция» – тяжелое и обязывающее. К тому же оно вызывает ложные ожидания: на человека, обсуждающего концепцию курса, смотрят как на новую Шехерезаду, готовую кратко пересказать его содержание.

Краткий курс всегда останется кратким курсом, а «концепция» изначально связана с другим словом – «концепт», то есть «понятие». Новая концепция – это новый понятийный ряд, положенный в ее основание. Я думаю, что на сегодня, даже независимо от нашего или чьего бы то ни было желания, он был изменен с течением времени. Точнее – поставлен под сомнение, ибо прежние основания могут быть отменены не ранее, чем возникнут новые. А пока постоянно приходится слышать извиняющееся: продолжаю пока пользоваться старыми, ибо заменить их нечем. Даже если теоретический энтузиазм, с которым прежде настаивали на разграничении «методов и направлений», выветрился, то понятия остались вместе с прежней стадиальной хронологией: от романтизма к реализму и т. д.

Так пользоваться извиняясь или менять? А если менять, то на что? Я думаю, что ответ подсказан в традиции русской филологической школы – от ее создателя А. Н. Веселовского до ее расцвета в 20-е годы, когда разные направления, непримиримо сталкиваясь между собой, оставались в пространстве исторической поэтики и жанрового мышления. Понятие «жанр» объединяло как будто бы во всем противоположных друг другу Бахтина и формалистов, одновременно противопоставляя их возобладавшему тогда же основному направлению западной эстетической мысли, расставшейся с жанром как с нормативным пережитком, «аристотелизмом». В России же, напротив, жанр выдвигается на первый план: «За поверхностной пестротой и шумихой литературного процесса не видят больших и существенных судеб литературы и языка, ведущими героями которых являются прежде всего жанры, а направления и школы – героями только второго и третьего порядка».1

Из этой бахтинской фразы многое вытекает. Во-первых, приоритет жанрового подхода, по отношению к которому «направления и школы» есть нечто «периферийное и исторически мелкое».2 Во-вторых, нераздельность судеб «литературы и языка», единство которых как раз и явлено в жанре, понимаемом Бахтиным как речевой жанр, а Тыняновым – как речевая установка.

И наконец, в-третьих, изучение истории литературы как смены и борьбы жанров. В этом смысле история отдельно взятых жанровых форм (диахронический аспект) возможна лишь в том случае, если она сопровождается ощущением жанрового контекста, ибо жанр несводим только к формально заданным условиям существования, жанр не только (и, быть может, не столько) форма, сколько отношение, функция, Определяемая внутри синхронистического среза.

Сегодня слово «жанр» звучит часто и становится слишком привычным, то есть создающим иллюзию безусловной понятности и разработанности понятия. А это далеко не так. Жанровый ренессанс нарастает с 70-х годов. Он начался в постструктуралистский период, когда именно жанр пришелся ко двору, поскольку, не перечеркивая структурного подхода, позволил приспособиться к условиям нового историзма (new historicism), возобладавшего в гуманитарных подходах.

  1. М. М. Бахтин, Эпос и роман (О методологии исследования романа). – М. М. Бахтин, Литературно -критические статьи, М., 1986, с. 396.[]
  2. Там же, с. 394.[]

Цитировать

Шайтанов, И.О. Жанровая поэтика / И.О. Шайтанов // Вопросы литературы. - 1996 - №3. - C. 17-20
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке