Konstantin Batyushkov; presented and translated by Peter France. Writings from the Golden Age of Russian poetry

О том, что «Батюшков колоссально недооценен», говорили многие, включая Иосифа Бродского [Волков 1998: 51]. Печально это ощущать и сейчас — особенно в Вологде. С одной стороны, каждый день сотни людей идут в исторический центр города и в университет мимо того дома, где Константин Николаевич Батюшков провел последние 22 года жизни: видишь памятную доску, окно, у которого он стоял. С другой стороны, давно бездействует закрытая на капитальный ремонт Музей-квартира Батюшкова. Некогда украшавшая ее экспозиция выставлена в музее «Мир забытых вещей». Если бы не Т. Касьяненко — волшебница-хозяйка этого любимого в Вологде музея, — «забытые вещи» воспринимались бы с трагической иронией. Тем приятнее видеть на английском книгу, Батюшкову посвященную.

В 2014 году начал действовать проект «Русская библиотека», цель которого — публикация ста произведений русской художественной прозы, поэзии, драматургии в лучших английских переводах. Уникальность серии состоит в издании переводов тех произведений русской литературы — классической и современной, — которые до сих пор не были широко известны зарубежным читателям. Александр Богуславский перевел «Между собакой и волком» Саши Соколова; Роберт Чандлер, Джесс Ирвин и Сьюзен Ларсен — «Четырнадцать красных избушек» и другие пьесы Андрея Платонова; Кэтрин Таймер Непомнящи и Слава Ястремский — «Прогулки с Пушкиным» Андрея Синявского.

Константина Батюшкова представил Питер Франс (1935), профессор Эдинбургского университета, член Британской академии и Королевского общества Эдинбурга. Он переводил с французского Дидро и Руссо, с русского — Пушкина, Баратынского, Блока, Мандельштама, Маяковского, Пастернака, Бродского. В 1982 году подготовил книгу «Поэты современной России» («Poets of Modern Russia»). В 1991 году перевел «Антологию чувашской поэзии», составленную Геннадием Айги, а также книги Айги (стал профессором Чувашского государственного университета). Питер Франс — редактор «Нового оксфордского путеводителя (companion) по литературе на французском» (1995), «Оксфордского путеводителя по литературе в английских переводах» (2000) и других изданий.

О Батюшкове Франс думал давно. «Тень друга» и еще пара стихов запомнились ему по «Пингвиновской книге русского стиха» Дмитрия Оболенского. Там был прозаический перевод, и Питер Франс ощутил необходимость поэтического.

Он прочел и перевел «Дом поэта в Вологде» Геннадия Айги с памятным эпиграфом «Любезный образ в душу налетел…» из Вяземского. Книга завершается переводом этого удивительного стихотворения, неуловимость содержания которого остается, но перевод (за счет аналитичности английского языка) как будто проясняет оригинал. Это ощущение есть и при чтении других стихов, особенно при переводе мифологических аллюзий.

Обнаружит и переведет Питер Франс и «Батюшкова» Мандельштама: «Словно гуляка с волшебною тростью, / Батюшков нежный со мною живет…»; «Like a flaneur with a magic cane, / tender Batyushkov lives at my place…» (p. 1). Дело не столько в том, что у Мандельштама был портрет Батюшкова с приподнятыми от удивления бровями («Что ж! Поднимай удивленные брови, / Ты, горожанин и друг горожан…»), сколько в самом ощущении предшествования традиции Батюшкова — необходимых для него Тассо, Ариосто, Петрарки. В «Заметках о поэзии» Мандельштам подчеркивал значимость для него следующей линии: «В русской поэзии первостепенное дело делали только те работники, какие непосредственно участвовали в великом обмирщении языка, его секуляризации. Это — Тредьяковский, Ломоносов, Батюшков, Языков, Пушкин и, наконец, Хлебников и Пастернак» [Мандельштам 1990: 208].

Перевод Питера Франса близок к оригиналу: close translation. О своем подходе он говорит в «Примечании переводчика». 12сложные строки могут превратиться в 10-сложные, что закономерно: английские слова короче русских; при этом работа с ритмом и рифмой виртуозна. Как и большинство русистов, Франс избегает полных рифм, но сохраняет неполные, аллитерацию, ассонанс. Легкий батюшковский стих остается легким и на английском. «К Ж<уковско>му»: «Прости, балладник мой, / Белева мирный житель…» — «Sorry, old balladeer, / Quiet hermit of Belyovo…» (p. 91).

Из исследований определяющими для Питера Франса стали труды Вячеслава Кошелева и Ильи Сермана. На русском языке И. Серман писал о Батюшкове еще в конце 1930-х, на английском книга «Константин Батюшков» вышла в 1974 году в Нью-Йорке. Из трудов В. Кошелева Франс выделяет книгу «Константин Батюшков. Странствия и страсти» (1987), где на обширном документальном материале, в значительной степени архивном, воссоздан облик поэта, атмосфера русского общества начала XIX века.

Питер Франс вплетает стихи, письма, прозу Батюшкова в рассказ о его жизни. За вступлением следуют 8 глав: «Вологда — Санкт-Петербург», «Война и мир», «Город и поместье», «Обратно на войну», «Возвращение Одиссея», «Арзамас и «Опыты»», «В Италию», «В темноту». Франс естественно вписывает жизнь Батюшкова в события европейской истории: он — современник Байрона, Стендаля, композитора Карла Марии фон Вебера; моложе поэтов-лейкистов, старше Шелли, Леопарди, Ламартина. Для англоязычного читателя необходимо проговорить школьную для нас программу, и Франс умеет несколькими именами и фактами создать контекст неродной для англоговорящих культуры: поколение Батюшкова — следующее после великого Державина, Крылова. Вместе с друзьями — Жуковским (тот на 4 года старше), Вяземским (на 5 лет младше) — он — непосредственный предтеча великого расцвета русской поэзии, связанной с именами Пушкина и Баратынского, Дельвига и Языкова.

Любопытно наблюдать за отбором информации. В последние годы вышло несколько западных экранизаций произведений Льва Толстого, и Питер Франс отмечает, что Батюшков мог бы быть героем «Войны и мира». Первая сцена романа происходит в июле 1805 года в петербургском салоне, где кому как не 18летнему Константину Батюшкову быть частым гостем. Барьеры между Москвой и Санкт-Петербургом, столицами и провинцией отступили в связи сначала с опасностью, а затем и с вторжением Наполеона. Как князь Андрей и Николай Ростов, Батюшков присоединился к русской армии; был ранен не при Аустерлице, но при Гейльсберге — накануне битвы под Фридландом и подписанием Тильзитского мира. Он пропустил Бородинскую битву и видел дымящиеся руины Москвы (подобно Пьеру Безухову), следовал на запад, вступил в Париж в 1814 году. В 1820-м (время эпилога Толстого) закончилась его активная жизнь, появились черты болезни, но жизнь продолжалась до 1855 года, когда Толстой приближался к 30-летию.

Интересно «другое» — британское восприятие. Что слышим мы, глядя на «двойной автопортрет», написанный Батюшковым в третьем лице? «Ему около тридцати лет. Он то здоров, очень здоров, то болен, при смерти болен. Сегодня беспечен, ветрен, как дитя; посмотришь завтра — ударился в мысли, в религию и стал мрачнее инока» (p. 5). Ассоциация Питера Франса — романтический образ Джекила и Хайда.

Хорош разговор о переводах Батюшкова, который не особо разграничивал переводную и оригинальную поэзию: обе в равной степени принадлежали ему. Владея французским и итальянским, он переводил и подражал Парни, Боккаччо, Петрарке, Ариосто, Тассо, Джованни Баттиста Касти. Зная немецкий, перевел отрывок из трагедии Шиллера «Мессинская невеста». Как пишет Франс, Батюшков «был открыт ветрам, дующим с Севера» (p. 22), имея в виду Байрона, Оссиана, скандинавских скальдов. Древние языки знал хуже и, когда переводил с греческого и латыни, использовал французские переводы; при этом все им переведенное — от Анакреонта и Сафо до Горация и Проперция — близко его сердцу (p. 22—23).

Когда, выявляя особенности подхода Батюшкова, Питер Франс обратно переводит батюшковского Байрона на английский, лучше слышишь нюансировку взаимодействия сфер: языка оригинала — языка перевода — языка исследовательского перевода (Франса). Он доносит до читателя трудные для понимания иноязычного читателя и принципиальные для Батюшкова, для его эпохи русские слова, такие как скука, тоска, снисхождение.

Великий пример из поэзии Батюшкова и характерный образец переводческой работы Питера Франса — элегия «Тень друга», написанная в июне 1814 года на пути из Англии:

Я берег покидал туманный Альбиона:

Казалось, он в волнах свинцовых утопал.

За кораблем вилася гальциона,

И тихий глас ее пловцов увеселял.

Вечерний ветр, валов плесканье,

Однообразный шум и трепет парусов,

И кормчего на палубе взыванье

Ко страже, дремлющей под говором валов, —

Все сладкую задумчивость питало.

I sailed from the misty shores of Albion;

Beneath the leaden waves I seemed to see them sink.

In the ship’s wake fluttered the halcyon

And with its quiet singing cheered the sailors’ work.

The evening breeze, the billows’ buffeting,

The same unchanging noise, the beating of the sails,

And on the deck the helmsman’s cry

To the lookout who dreamed above the murmuring waves,

All these were food for my sweet reverie.

За романтическим видением неминуемо различаешь традиционный англо-саксонский стих с его характерной аллитерацией, так органично зазвучавшей здесь у Питера Франса: «sailed from the misty shores», «seemed to see them sink», «The evening breeze, the billows’ buffeting». Память воскрешает и древнеанглийскую поэзию, и англоязычную классику ХХ века. Вспоминаешь «Странника»/»Скитальца» — «The Wanderer» и его переложения на современный английский: «Who liveth alone longeth for mercy, / Maker’s mercy» (перевод Майкла Александера, Michael Alexander); «Кто одинок в печали, / тот чаще мечтает / о помочи господней…» (перевод В. Тихомирова). Соответствует Батюшкову глубина мысли и техника стиха и в «Страннике» У. Х. Одена: «Doom is dark and deeper than any sea-dingle»; «Строже и глубже судьба, чем любая лощина морская» (перевод В. Топорова).

Слыша усиленную в Батюшкове Питером Франсом «английскость», испытываешь желание ощутить иные традиции, столь гармонично совмещенные в Батюшкове: познакомиться с итальянской, французской, немецкой рецепцией его жизни и творчества. Cтоль же убедительными и основательными, как представленная Питером Франсом. Очевидно, что это — дело жизни переводчика и академика.