Коллективная монография «Усадьба и дача в литературе советской эпохи: потери и обретения», выпуск 8 научной книжной серии «Русская усадьба в мировом контексте», представляет собой масштабное новаторское исследование. Серия издается в рамках инновационного проекта Российского научного фонда «Усадьба и дача в русской литературе XX–XXI вв.: судьбы национального идеала», реализуемого в Институте мировой литературы имени А. М. Горького Российской академии наук и рассматривающего «усадебный топос» как один из ключевых элементов национального культурного кода России в условиях глобальных цивилизационных вызовов.
Задача рецензируемой монографии — «зафиксировать и осмыслить усадьбу и дачу как виды художественного пространства в литературе XX века» (с. 6). При всем многообразии научных подходов книга получилась цельной, она прочитывается как труд единого усилия, чему способствуют продуманная композиция, четкая геометрия построения. Открывая жизнь усадебного топоса в литературе советского периода, ученые обращаются к новым типам усадебного пространства, характерным для XX века: усадьбе-музею, санаторию, дому отдыха и многим другим. Тонкая, выверенная мозаика исследования делает его поистине энциклопедичным.
Усадьба и дача представлены здесь как активно-творческая среда, к тому же «продуцирующая базовые черты национальной ментальности» (с. 6). Нам явлена галерея авторов как советской литературы (Ф. Гладков, Б. Пастернак, К. Паустовский, М. Пришвин и др.), так и русской эмиграции (И. Бунин, С. Довлатов, Б. Зайцев, В. Набоков и др.). Перо исследователей вычерчивает их сложные, зачастую трагические судьбы. Учеными выявлены специфика рецепции каждым из них усадебного и (или) дачного миров, особенные краски времени и пространства.
В объемном предисловии О. Богдановой раскрывается концептуальная основа коллективной монографии. Особенно веско и примечательно поставлен вопрос о превращении «дачного топоса» — на фоне усадебного — в «перспективную, широко разветвленную культурную стратегию» (с. 20).
Статьи 44 авторов монографии распределены по пяти проблемно-тематическим разделам. В первом из них воссоздан усадебный мир в советской литературе. Ученые (Н. Ковтун, Е. Кнорре, А. Марков и др.) рассуждают о такой характеристике усадьбы, как «гетеротопия» (понятие, сформулированное М. Фуко в работах «Другие пространства» и «Слова и вещи. Археология гуманитарных наук»), о наглядной трансформации ее облика в литературе и газетной публицистике советских лет, специфике ее представленности в искусстве соцреализма, а также вписывают усадьбу в военный контекст — в результате значимо и закономерно возникает мотив собирания «вселенского дома».
Во второй части — «Усадебные узоры в прозе русской эмиграции» — почти половина статей посвящена усадебному творчеству Бунина (авторы: Ван Юе, Н. Пращерук, М. Ильдико Рац), что представляется логичным, поскольку усадьба, несомненно, магистральный и ключевой топос в его произведениях. Здесь же актуализируется оппозиция усадьбы и города, возникает образ «усадебного легендариума» С. Минцлова (в статье Н. Михаленко), изучается мотив путешествия по усадебному дому в прозе Зайцева (в статье В. Андреевой), на примере образов Довлатова в статье А. Агратина справедливо поднимается вопрос о поисках идентичности героя — сотрудника усадьбы-музея «Михайловское» — в постусадебном мире второй половины XX века.
В статьях третьей части исследователи помещают усадьбу и дачу в широчайший культурно-исторический контекст. Применяя компаративный подход, они внимательно изучают усадебно-дачные темы в литературах мира — индийской (статья Р. Банерджи), испанской (статья Н. Арсентьевой), английской (статьи Г. Велигорского и А. Зекуновой), французской (статьи Е. Дмитриевой, М. Черкашиной и В. Молодякова), сербской (статья Н. Андрич) и др. Внимание уделяется проблеме музеефикации и доместикации усадеб, истории «усадебных огородов» и т. п. Читатель оказывается во множестве пространств — в поместье Ф. Гарсиа Лорки в Аскеросе, на даче Иво Андрича в Топле, в замке Куранс на севере Франции и т. д. Культурный ареал максимально расширяется — от мира фэнтези до сада-усадьбы в персидской поэзии (в статье М. Яхьяпур и Дж. Карими-Мотаххара). Тема гибели дворянских усадеб, отражающая заявленные в названии монографии «потери», получает здесь новый смысловой извод. Так, «Вишневый сад» А. Чехова в статье Банерджи иначе раскрывается через сопоставление с рассказом Тарашанкара Бандьопаддхьяя «Музыкальный зал»: сходны сюжетные ситуации, образы героев, общая меланхолическая атмосфера и музыкальная интонация.
В четвертой части в аспекте генезиса и трансформации рассматриваются формы литературных усадеб в XX веке. Рисуется образ усадьбы как убежища (в статье О. Демидовой), осмысляется текст изгнания в русской поэзии (в статье О. Нагель), научно препарируется усадебный нон-фикшен (в статье М. Федосеевой). Особенное место занимает здесь изображение с опорой на эгодокументы усадьбы-санатория «Узкое» (в статье Н. Трубецкой) и городка писателей в Переделкине (в статье А. Козновой) как характерных для СССР «коллективных усадеб». Своеобычно сближение «мест памяти» — усадьбы Ардис Набокова и дачи в Монтиселло Довлатова — в статье Е. Власовой.
Если усадьба — давний предмет изучения, то дача — сравнительно новый. Нужно отметить, что в концептуальном исследовании дачи как культурного феномена важной вехой явилась публикация в «Вопросах литературы» статьи С. Ловелла «Дачный текст в русской культуре XIX века» (2003, № 3).
Пятая часть коллективной монографии открывается подробным разъяснением эволюции «дачного топоса» в литературе XIX–XX веков в статье Богдановой. Это самый крупный раздел книги с развернутым анализом как прозы, так и поэзии. Проблемно-тематическая амбивалентность создается здесь уже благодаря названию, с его точной формулой «блеск и нищета», и подтверждается содержанием каждой статьи, мерцая смысловыми обертонами. В статье Г. Ребель о рассказе А. Гайдара «Голубая чашка» дачный топос оценивается как поле тревожного предчувствия войны, а в статье В. Щукина о «Второй балладе» Пастернака он представлен как поток поэтического сознания. Много внимания уделяется роли дачи в советской литературе для детей и подростков, проблемам взросления, становления личности (см., например, статьи Е. Ерохиной о повести Т. Толстой «Невидимая дева», М. Перепелкина о «дачной истории» Ю. Домбровского «Царевна-лебедь»). Дача как более молодое по сравнению с усадьбой культурное явление симптоматично рождает ассоциации с детством и юношеством. А как временное, в отличие от усадьбы, пристанище, дача творчески провоцирует авторов на создание произведений о несложившихся любовных отношениях, утраченных чувствах (см. статью М. Михайловой и А. Сотниковой о повести В. Перуанской «Кикимора»).
Немалое значение имеет и обращение к региональной тематике в статьях об облике «заволжских» усадеб (автор Т. Жаплова) и о дачном поселке казанских писателей Лебяжье (автор А. Галимуллина).
Таким образом, в монографии всесторонне освещаются усадебный и дачный топосы, восстанавливается необходимый и достаточный биографический и культурно-исторический контекст. Досконально изложено прошлое и настоящее русской усадьбы, которая представлена как духовно-художественное пространство, творческий континуум. Она явлена здесь живой, меняющейся — разрушающейся и возрождающейся, как Россия; страдает и радуется вместе со своими обитателями, сохраняет, подобно палимпсесту, память обо всех них.
Необходимо отметить тончайший психологизм исследований и емкий, яркий, образный язык, порой аутентичный благоуханности языка усадебного текста, скрупулезную «филировку» заглавий разделов и статей, отчего описываемые усадебные и дачные события визуально и аудиально ощутимы. Полузабытые голоса явлены в монографии в зените своей жизненной и творческой мощи.
В целокупности это еще и философское размышление о том, что дал советскому человеку и — шире — человечеству XX век, о национальной ментальности, о характере русской и советской культуры в мировом контексте. Книга отвечает на вопрос о том, что такое для наших соотечественников дом и семья, дружеские связи; она о природе творчества. Причем творчество рифмуется здесь с возделыванием своего сада, даже с работой на собственной огородной грядке.
Отдельно стоит сказать о стереоскопии воспроизведения в монографии облика эпохи — многотрудного XX века, всей палитры жизни советского человека с ее бытовыми подробностями. Это удается благодаря научной филигранности эгоматериала, использованного исследователями. В ходе чтения любопытно прослеживать гибкую приспособляемость усадьбы к реалиям советского времени, на первый взгляд противоречащего и враждебного ей.
Книга прочитывается как цельный текст, поэтому целесообразно знакомиться с ней как с художественным произведением, читая подряд от начала до конца и оценивая характер слиянности, сочлененности частей и статей между собой.
В мифопоэтической парадигме усадьба и ее наследница в СССР — дача предстают здесь уникальным эдемским пространством, в котором, однако, соединяется земное и небесное; райским садом, пусть порой, в силу исторических обстоятельств, лишь воображаемым, но спасающим и исцеляющим причастных ему в пору революций и войн. В этом отношении важное место занимает в книге мотив строительства усадьбы и дачи — рукотворного сотворения рая, например переделкинских «угодий». На этом фоне арест Б. Пильняка в октябре 1937 года, как и других переделкинцев, воображается разыгранной на сцене истории мистерией изгнания из рая.
Особой трогательностью выделяются в монографии «веселые» страницы. Например, повествование о санатории «Узкое» (автор Трубецкая) и усадьбе Холомки (автор А. Разумовская). Чувственно-радостное парадоксально, но органично перемежается здесь с трагическим, как и сакральное с профанным. В Холомках, усадьбе князей Гагариных в Порховском уезде Псковской губернии, превращенной в 1920-е годы в филиал Петроградского Дома Искусств, осуществился синкретизм дворянской рафинированности танцевальных вечеров с простотой крестьянских посиделок. В период тотального разграбления усадеб неожиданно сделавшиеся «помещиками», спасавшиеся здесь от голода и занимавшиеся творчеством Е. Замятин, В. Ходасевич, К. Чуковский и другие литераторы острее чувствовали жажду жизни.
Одним из самых живо ощутимых, въяве воскрешенных образов книги становится Фейга Израилевна Коган из статьи Трубецкой (тому много способствует ее фото на санках в «Узком»), «приятно» умная, по мнению Вячеслава Иванова, в отличие от Зинаиды Гиппиус (но сравнение эмблематическое), поэтесса и переводчица, в ореоле своей санаторной полулюбви с «молчаливым Рудольфом» (с. 427).
Явленная в книге подобием Ноева ковчега, русская усадьба XX века в поле своих трансформаций — яркий и доказательный пример синергетически регулируемого пространства, способного к непрестанной регенерации и реинкарнации.