Не пропустите новый номер Подписаться
№6, 1990/Литературная жизнь

Живущий на маяке (Над архивом Георгия Шенгели)

Не бойтесь совершенства. Вам его не достичь.

Сальватор Дали

За несколько минут до начала первого после смерти Шенгели вечера, посвященного его памяти, председательствующему – Сергею Васильевичу Шервинскому – передали письмо.

«К сожалению, я заболел и не могу присутствовать и выступить на вечере моего друга, моего дорогого поэта Георгия Шенгели. Если бы Вы сочли уместным огласить эти мои строки, это была бы и моя часть воздаяния памяти поэта.

Первая моя встреча с Георгием Шенгели состоялась тогда, когда я, будучи мальчиком, но уже чувствуя, что в мире есть поэзия, и уже понимая краем души, что я буду служить ей, увидел его на сцене театра в Одессе – давно, давно, когда он выступал как докладчик о творчестве Северянина и как чтец своих стихов.

Он поразил меня, потряс навсегда. В черном сюртуке, молодой, красивый, таинственный, мерцая золотыми, как мне тогда показалось, глазами, он читал необычайной красоты стихи, из которых я тогда понял, что это рыцарь слова, звука, воображения… Одним из тех, кто был для меня ангелами, провожавшими меня в мир искусства, и, может быть, с наиболее пламенным мечом, – был именно Георгий Шенгели. Я славлю его в своей душе всегда!

Дело не во мне, но как иначе судить о мире, как не ставя себя в середину его.

Когда-то Георгий Аркадьевич сказал мне, что он хотел бы жить на маяке. Какая превосходная фантазия!

Все можно было нести на его суд – стихи, прозу, драму, замысел, намек… Он все понимал, и если ему нравилось – вдруг сверкал на меня великолепным оскалом улыбки.

Он написал чудные вещи. Сонет о Гамлете, где говорит о железных ботфортах Фортинбраса. У него ни одной ошибки в применении эпитета. Он точный мастер.

Лучшее стихотворение о Пушкине в русской литературе после Лермонтова написано им. Он говорит, что Пушкин на экзамене перед Державиным выбежал, «лицом сверкая обезьяньим». Гениально!

У него пронизанные поэзией стихи о море, о капитанских жилищах, о Керчи, которые я всегда ношу в своем сердце… Он назвал одну из своих книг «Планер»! О, мой дорогой поэт!

Я не буду говорить о его переводческом труде – на мой взгляд, недооцененном.

Я хочу сказать только о том, что в своей жизни знал поэта – одного из нескольких, – странную, необычную, прикасающуюся к грандиозному фигуру.

И он навсегда остался в моей памяти как железный мастер, как рыцарь поэзии, как красивый и благородный человек – как человек, одержимый служением слову, образу, воображению.

Я верю, что где-то сейчас он живет на маяке с огромными окнами и огромным морем у подножия.

Ю. Олеша.

21 февраля 1958 г.».

Выступление это прежде не публиковалось. Оно хранится в Рукописном отделе Гослитмузея, в фонде Ю. Олеши.

Для присутствовавших на вечере в эмоционально озвученных и сохранивших на бумаге устную интонацию словах Олеши не было ни искры преувеличения. Большинство из них и сами знали Г. Шенгели не одно десятилетие, вступали в литературу, на его руку опираясь, могли читать наизусть сотни строк его стихов – тех, что не входили в давно уже ставшие раритетами книги поэта, ведь последняя из них издана была за двадцать без малого лет до того. Они не сомневались в том, что пришла наконец пора, когда читатель получит поэзию Шенгели – такою, какова она есть. И ошиблись. На целое тридцатилетие.

Георгия Шенгели нет надобности реабилитировать. Потому что он не познал на собственном опыте ни тюрьмы, ни каторги, умер своей смертью и в своей постели. Но умер, едва перешагнув рубеж шестидесятилетия – с сердцем, надорванным трагедиями времени, изъеденным кавернами утрат. Из тех, кто окружал его в молодости, был сверстником или чуть старше, к мгновению его ухода уцелели единицы, легко счесть по пальцам…

Однако возвращение поэзии Шенгели к читателям ныне происходит медленно и трудно. Думается, потому, что, стремясь и спеша восстановить литературные имена и истинные репутации тех, кто оказался в эмиграции либо сгинул в недрах земель ГУЛАГа, мы – за немногими исключениями – еще и не коснулись творческого наследия тех, кто без следствия и суда (верней сказать – даже без общеизвестной теперь чудовищной пародии на правосудие) был приговорен к забвению, вычеркнут из литературы или – в лучшем случае – выселен, так сказать, на ее периферию. Это можно понять – и объяснить: благоприобретенной привычкою спешить с обнародованием того, с чего сняты долгосрочные запреты, – из неуверенности, непредсказуемости завтрашней ситуации. Прежний опыт оптимизма по этой части не дал. Ну, а все остальное, дескать, может и подождать. И ждет – десятки лет…

Ждет – поэзия Георгия Шенгели и Михаила Кузмина, Софии Парнок и Георгия Оболдуева, Марка Тарловского, Константина Липскерова и Сергея Соловьева… «Все, что не запрещено, то разрешено», – к литературе нашей до недавних пор не относилось. Можно сказать, что центральной фигурой в ней была фигура умолчания…

Георгий Шенгели принадлежал к младшему, последнему поколению Серебряного Века русской поэзии. Этим веком был взращен и воспитан. О себе – в третьем лице – написал за год до смерти:

Он знал их всех и видел всех почти:

Валерия, Андрея, Константина,

Максимильяна, Осипа, Бориса,

Ивана, Игоря, Сергея, Анну,

Владимира, Марину, Вячеслава

И Александра, – небывалый хор,

Четырнадцатизвездное созвездье!..

Пережив десятилетия, с истовой последовательностью вгонявшие искусство в прокрустово ложе «идеологического сервиса», в будущее смотрел он без оптимизма:

Он знал их всех. Он говорил о них

Своим ученикам неблагодарным,

А те, ему почтительно внимая,

Прикидывали: есть ли нынче спрос

На звездный блеск? и не вернее ль тусклость

Акафистов и гимнов заказных?..

Литинститутских учеников рыцаря поэзии неодолимо тянуло в торговлю. И не в его силах было ни отвадить их от этого внушенного эпохой пристрастия, ни изгнать торговцев из храма искусства. Но и неучастие его в их деятельности было поступком.

И он умолк. Оставил для себя

Воспоминанье о созвездье чудном,

Вовек неповторимом… Был он стар

И грустен, как последний залп салюта.

Он дожил до «оттепели»– но для него она наступила слишком поздно…

Георгий Аркадьевич Шенгели родился 20 апреля (2 мая) 1894 года в станице Темрюк, в устье Кубани, в семье адвоката. Он рано остался сиротой, воспитывала его бабушка, М. Н. Дыбская, сумевшая дать внуку прекрасное образование, а главное – пробудить в нем жажду к знаниям и научить целеустремленно утолять эту жажду. Учился он в Керченской гимназии, где французский преподавал С. А. Красник, которому Шенгели в немалой степени обязан приобщением своим к европейской литературе и культуре – и памяти которого много лет спустя посвятил очерк «О моей работе».

Семья жила скромно, не нуждаясь, но и без «свободных»денег – на пенсию, получаемую бабушкой за покойного мужа, и небольшое наследство, оставленное отцом Шенгели и тщательно расчисленное, чтобы хватило до конца гимназии. Отчасти ради помощи семье, а более – чтобы утвердиться в самостоятельности, пятнадцатилетний гимназист начал подрабатывать, сотрудничая в мелких керченских газетах: писал хронику, фельетоны, театральные рецензии и – чему сам впоследствии удивлялся – заметки об авиации. Случай редкостный: сперва была журналистика, поэзия пришла чуть позже – и не застала его врасплох.

«Когда мне было лет 17, – вспоминал Шенгели, – и я только начинал писать стихи, буквально изнемогая от ощущений и мыслей, хлынувших в меня со страниц Верлена и Бодлера, Верхарна и Готье, Ницше и Пшибышевского, не говоря уже о русских модернистах, я «сошел с ума»от поэмы Брюсова «Искушение»(из книги «Urbi et Orbi»). Она абсолютно совпала с моими полудетскими томлениями и тревогами, с мучительными поисками «смысла жизни»,»категорического императива»,»границ познания»и т. п., она полностью отозвалась на то нытье в коленках, которое я испытывал, карабкаясь по кручам Канта, Спенсера, Шопенгауэра, Авенариуса, Фейербаха и других – вплоть до Сведенборга… Я в два прочета выучил поэму наизусть (помню до сих пор) и часами бормотал ее, сидя на утесах горы Митридат или выгребая в крошечной шлюпке, «тузике», против зыби Керченского пролива…»

Были сонмы поколений,

За толпой в веках толпа.

Ты – в неистовстве явлений,

Как в пучине волн щепа.

Краткий срок ты в безднах дышишь,

Отцветаешь, чуть возник.

Что ты видишь, что ты слышишь,

Изменяет каждый миг.

Этим вот «бормотанием»и собственными стихами, «настоенными на символизме», уже клонившемся к закату, был полон юноша, пришедший два года спустя в гостиницу «Приморская», где остановились прибывшие в Керчь «состязаться»на «Олимпиаде футуризма»Игорь Северянин, Владимир Маяковский, Давид Бурлюк и Вадим Баян. К его поэтическим опытам экстравагантные гастролеры отнеслись ободряюще, особенно Северянин и Бурлюк…

В следующем году Шенгели окончил гимназию. Почти одновременно с этим вышла первая книжка его стихов – «Розы с кладбища». Правда, как выяснилось, автор взрослел стремительнее даже тогдашних немедлительных издательских темпов. К моменту появления книги он уже не удовлетворялся тем, что в ней поместил. И «похоронил»свои «Розы»– уничтожил тираж. Дошедшие до нас считанные экземпляры уцелели поистине чудом.

Тогда же состоялась первая публичная лекция Шенгели – «Символизм и футуризм». В откликах на нее обращалось внимание преимущественно на юность лектора – несерьезность сказанного им как бы подразумевалась: гимназическая форма, в которой он вышел на эстраду (за неимением сюртука – «профессорской строгой кирасы»), загипнотизировала, превратила слушателей в зрителей.

Вскоре после этого Шенгели уехал в Москву – поступил в университет. Гостил на даче Бурлюка под Москвой. На московских бульварах несколько раз встречался с Маяковским – «отношения не налаживались», встречи неизменно кончались пикировкой. Да и сама московская жизнь на этот раз не задалась. Поздней осенью Шенгели перевелся в Харьковский университет, где его дядя, В. А. Дыбский, был профессором химии.

Переводчики прозы муж и жена Е. Л. Ланн и А. В. Кривцова впоследствии вспоминали:

«Худой, стройный, с матовым, оливкового оттенка, точеным лицом, с глазами большими – не то бедуина, не то индийца, – появился этот юноша в просторном читальном зале Харьковской общественной библиотеки. Раньше его никто здесь не видел, стало быть, он приехал недавно. И каждый раз, когда мы видели его там – а это было почти ежедневно, – он уносил от стойки к своему столу кипы книг… Он не только читал, он что-то писал, а когда отрывался от тетрадки, смотрел куда-то в пространство, не мигая, сквозь стекла пенсне и, закрывая глаза, неслышно шевелил губами…

Вот таким мы увидели Георгия Шенгели и, как все завсегдатаи читального зала, не могли не задать себе вопрос – кто этот пришелец? Узнали мы его имя скоро, так же скоро узнали о том, что он поэт, студент юридического факультета Харьковского университета, и так же скоро познакомились с ним – познакомились, чтобы до конца его недавно оборвавшейся жизни считать близким, родным человеком этого большого поэта трудной судьбы…»

В 1915 году Шенгели издал еще две тоненьких книжки стихов – «Зеркала потускневшие»и «Лебеди закатные», тоже, впрочем, не повергшие автора в самоупоение, хотя отнесся он к ним не столь сурово, как к первой. Читая их, нетрудно обнаружить в лексике и ритмах влияние Северянина, через которое молодой поэт проходил вполне осознанно (о том же, кстати, говорят и названия книг). Знакомство с «королем поэтов»уже переросло в дружбу – и не в последнюю очередь благодаря выработанному Шенгели в серьезных занятиях историей и теорией литературы иммунитету к эпигонству, этой кори молодых стихотворцев. Поэтику Северянина Шенгели изучает и осваивает «зряче», критически. А собственную самобытность ищет не в отталкивании «наотмашь»от предшественников, не в отрицании достигнутого ими, но в исследовании и анализе, отбирая, вбирая в свою творческую манеру все, что способно органически врасти в нее.

И хотя в вышедшей весной 1916 года книге «Гонг», изданной на средства автора, на деньги, сэкономленные строжайшим самоограничением, вплоть до голодания, в книге, которую сам Шенгели после называлпервойсвоей книгой, некоторое «присутствие»Северянина еще ощутимо, становится ясно, что пора штудий позади. «Гонг»заметили – и отметили появление нового поэта – такие взыскательные критики, как Юлий Айхенвальд и Валерий Брюсов.

Не учеником, но младшим товарищем отправился по выходе этой книги Шенгели в турне с Северяниным, предваряя «поэзоконцерты»этого оглушительно популярного в ту пору поэта докладами о его творчестве и читая собственные стихи – из «Гонга». В Москве, Харькове, Одессе их приветствуют почти на равных – знаменитость и новичка: осыпают аплодисментами, раскупают книги, просят автографы. Осенью поездка продолжается: Петроград, снова Москва, затем Кутаис, Тифлис, Баку, Армавир, Екатеринодар, Новороссийск, Таганрог, Харьков…

На исходе года он ненадолго возвращается в Петроград.

Гудел Декабрь шестнадцатого года;

Убит был Гришка; с хрустом надломилась

Империя. А в Тенишевском зале

Сидел, в колете бархатном, юнец,

Уже отведавший рукоплесканий,

Уже налюбовавшийся собою

В статьях газетных, в зарисовках, в шаржах, –

так вспомнилось ему в сорок третьем, в ташкентской эвакуации…

Поразительна легкость, с какою прошел он испытание «медными трубами», неузнаваемо меняющее подчас и куда более зрелых, умудренных жизнью людей! Как ни в чем не бывало вернулся в Харьков – чтобы вновь засесть за книги и тетрадки. Он убедился в правильности выбранного пути – и только, все прочее несущественно. И теперь решительно устремился к совершенству знаний и мастерства, к совершенству, подобно горизонту отступающему по мере приближения к нему.

Пять месяцев спустя он отправился в Феодосию – и впервые пришел в Коктебель, к Волошину. Так началась их дружба. Поэзия Волошина и его любовь к французским парнасцам заметно повлияла на дальнейшее творчество Шенгели. Но опять-таки влияние это было им осмыслено, скорректировано собственными творческими установками и взглядами на поэзию – не только стихотворной «практикой», но и основательной теоретической работой.

Еще в 1912 году, когда Шенгели только начал писать стихи, он обратил внимание на то, что «ямб Пушкина не совпадает с определением ямба в школьном учебнике». И это подтолкнуло к «систематическим наблюдениям над фактурой стиха у больших поэтов»и к чтению стиховедческой литературы. Таким образом, поэтическая и стиховедческая работы начались, в сущности, одновременно и продолжались – непрерывно – до последних месяцев жизни, взаимно обогащаясь, одно вырастало из другого.

1917 годом датированы первая научная публикация Шенгели – «Два «Памятника»(сравнительный анализ одноименных стихотворений Пушкина и Брюсова) – и пятая книга стихов – «Апрель над обсерваторией». Еще плодотворней следующий год: книги «Еврейские поэмы»и «Раковина»(первое издание), переводы сонетов Ж. -М. Эредиа. «Это самый серьезный из молодых крымских поэтов (керчанин) и очень видный теоретик стиха», – писал Волошин о Шенгели в одном из писем.

Наконец, в 1921 году в Одессе издаются: вторая научная работа Шенгели – «Трактат о русском стихе», восьмая книга стихов – «Изразец»;начинается давшая превосходные результаты работа над переводами из Верхарна.

Подобная литературная продуктивность тем более впечатляюща, что первые пореволюционные годы для него – пора чрезвычайно интенсивной и разнообразной деятельности. Он живет то в Харькове, то в Феодосии, то в Керчи, то в Севастополе, то в Одессе – служит в наробразе, организует студии стиха и издания журналов «Камена»и «Ипокрена», к сотрудничеству в которых привлекает Брюсова, Волошина и других «знаменитых поэтов эпохи», как назовет их позже в стихах. В эту пору он знакомится с Андреем Белым, О. Мандельштамом, С. Есениным, В. Дорошевичем, Э. Багрицким, Ю. Олешей, В. Катаевым, В. Инбер, Л. Гроссманом, И. Ильфом. Он в гуще событий – участник и в то же время зоркий, памятливый очевидец, с несомненностью знающий, что все пережитое и увиденное воплотит в своем искусстве.

Переехавший в 1922 году в Москву – насовсем – двадцативосьмилетний Георгий Шенгели – известный, признанный поэт и авторитетный теоретик литературы. В столичной литературной жизни он сразу же обращает на себя внимание. Часто выступает, регулярно печатается в периодике. Заметным событием становится второе – существенно дополненное – издание «Раковины». А за «Трактат о русском стихе»его избирают действительным членом Государственной Академии художественных наук (ГАХН). Брюсов приглашает его преподавать «энциклопедию стиха»в Московском Высшем литературно-художественном институте. В 1925 году Шенгели становится председателем Всероссийского Союза поэтов.

Общественная и преподавательская работа – ничуть не помеха его творчеству: стихи и переводы во множестве выходили из-под его пера, да и в острейшей литературной полемике тех лет он играл одну из ведущих ролей, имея для того все необходимое: замечательный талант, серьезную теоретическую подготовку, зоркость, остроумие, вкус, – и, что делало его положение одновременно и выигрышней и уязвимей, чем у большинства противников, не принадлежа ни к одной из «группово»воюющих сторон.

Любопытно, что, занимаясь сложными стиховедческими проблемами и сочиняя стихи и поэмы, восприятие и постижение которых требует высокой читательской культуры и разнообразных знаний, он параллельно выпускает одну за другой популярные, почти «ликбезовские»книжки: «Практическое стиховедение»,»Как писать статьи, стихи и рассказы»и т. п., – которые иным из современников видятся затеей несерьезной, чуть ли не профанацией литературного труда, заигрыванием с хлынувшим в литературу потоком самородков-неучей. Будь так, трудно предположить, что Шенгели стал бы тратить на все это время и силы. Задача его была другой – оппонентами она попросту извращалась, подчас бездумно, чаще умышленно. Шенгели исходил из вполне справедливого убеждения, что ремеслу стихосложения – как и всякому ремеслу – можно обучить любого более или менее грамотного человека, что в этом ни «тайны»нет, ни – тем паче – «таинства». Он нигде и никогда не говорил, что обучает «поэзии»(или – «прозе»), в чем, собственно, и упрекали его. Потому что прекрасно понимал: овладение стихосложением – необходимый, но совершенно недостаточный «элемент»поэзии; умелый стихотворец может быть или не быть поэтом, а неумелый тольконе быть.

Стихосложение устанавливает – или восстанавливает – личные отношения человека со словом, которое – начало начал культуры. И Шенгели пытался таким путем – насколько возможно – осуществить культурную миссию, возродить литературную и окололитературную ситуацию, подобную той, что была в первой половине XIX века, когда умение грамотно и «к месту»сочинить стихотворение отнюдь не укрепляло автора в сознании своего поэтического призвания, «избранности».Напротив: задавало тот уровень, выше которого начинается поэзия и по отношению к которому она воспринимается читателем, видящим, что он «так не может»(в отличие от читателя некультурного, считающего, что «может не хуже»).

Замысел Шенгели был ошибочен и неосуществим уже хотя бы по одному тому, что никак не согласовывался с содержанием, которое тогда вкладывалось в понятие «культура», неизменно сопровождаемое эпитетом «пролетарская», прежде всего – с утверждением, что «классовое чутье»важнее для «нового»художника всех вместе взятых знаний и опыта, накопленных «старым миром». Но в том, в чем обвиняли его, – в соблазнении легкостью литературного труда людей, самой природою к этому труду не предназначенных, – Шенгели неповинен. В чем нетрудно убедиться, взяв наугад любую из множества заслуженно забытых ныне стихоподобных книжек 20 – 30-х годов и с первых же строк обнаружив «неблагополучие»именно по части стихосложения, так что если авторы и читали «учебные пособия»Шенгели, то впрок им это не пошло…

В 1927 году вышла тринадцатая поэтическая книга Шенгели – «Норд». От предыдущей ее отделяло пять лет – случай по тем временам редкий, ведь большинство его коллег издавали одну книжку за другой, словно опасаясь хотя бы на год выпасть из поля зрения публики. Он же остался среди немногих, не тщившихся во что бы то ни стало угнаться за бурливым и пенистым течением эпохи, но пытавшихся осмыслить сокрытые от беглого взгляда причины и предощутивших трагические следствия происходящего. Без сожаления отказался он и от руководства Союзом поэтов, вполне отдавая себе отчет в том, что принадлежать к меньшинству во времена торжествующего и силою утверждающего свою правоту большинства небезопасно.

И как раз тогда же, не подозревая о том, заложил Шенгели под будущую свою судьбу мину замедленного действия: написал небольшую и резкую, хлесткую книжку «Маяковский во весь рост»(1927). Историк, знавший путь русского футуризма от истока и не понаслышке, в дни, когда Маяковский праздновал десятилетие своего служения революции, бросал ему тяжкий упрек в совершении контрреволюционного переворота в этом литературном движении. Стиховед утверждал, что слухи о произведенной Маяковским реформе русского стиха изрядно преувеличены, что многие его вещи преспокойно укладываются в традиционнейшие хореи и ямбы, дактили и анапесты и что «почти любому из словесных ходов Маяковского можно отыскать название хотя бы в Риторике Ломоносова».

Но это все – частности, ради которых он, возможно, и не взялся бы за перо.

Цитировать

Перельмутер, В.Г. Живущий на маяке (Над архивом Георгия Шенгели) / В.Г. Перельмутер // Вопросы литературы. - 1990 - №6. - C. 57-85
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке