№1, 1998/Литературная жизнь

Все ли дозволено гению? Полемические напоминания

История литературы богата примерами непростительного забвения писателей. И что особенно поражает в списке забытых и полузабытых имен – встречаются в нем и писатели, которые будто для того только и появились в истории, чтобы с графической резкостью и схематической определенностью выявить в литературе какой-либо ее эстетический феномен, призвать во весь голос критику и эстетику к его осмыслению и… напрочь исчезнуть из памяти читателей и критиков. Одним из таких изгоев – пожалуй, это самое подходящее слово для его литературной судьбы и биографии – был Александр Иванович Тиняков (публиковался и под псевдонимами Одинокий, Герасим, Чудаков, Герасим Чудаков).

Тиняков печатался и в брюсовских «Весах», и в «Аполлоне», и в других журналах. Он издал три сборника стихов и несколько книг литературно-критических статей, в частности «О значении искусства» (1920). Но имя его окружено глухим молчанием и в дореволюционной, и в эмигрантской прессе. Нет его в литературных энциклопедиях и справочниках. И лишь совсем недавно Евг. Евтушенко включил три его стихотворения в антологию «Строфы века» (1995). Но этого явно недостаточно для восстановления справедливости: два из них никак нельзя считать репрезентативными для сквозных мотивов поэзии Тинякова.

Ту фигуру умолчания, которая сопутствовала и сопутствует Тинякову, можно в какой-то мере – хотя «мера» эта слишком наивна – объяснить его внешним обликом, образом жизни. «Грязный, оборванный, небритый» – таким он запомнился Георгию Иванову1. У Владислава Ходасевича, также набросавшего в своих мемуарах довольно отталкивающий портрет Тинякова, особую неприязнь вызывал неприличный образ его жизни: «Его поселили в том же «Доме Искусств», в той части, которая была предназначена для неопрятных жильцов. Там он пьянствовал и скандалил. По ночам приводил к себе тех десяти-двенадцатилетних девочек, которые днем продавали на Невском махорку и папиросы» 2.

Да, если верить таким авторитетным мемуаристам, выглядел и вел себя Тиняков неприглядно. Но если он поэт, то какое это имеет значение, тем более для нас, сегодняшних его читателей? Поэт, пока не требует его к священной жертве Аполлон, «меж детей ничтожных мира,/Быть может, всех ничтожней он».

А если он не поэт, а заурядный версификатор, если его стихи лишены тех поэтических достоинств, которые дают «пропуск» в историю литературы? Так, тот же Вл. Ходасевич, критик безупречного вкуса, высказался резко отрицательно не только о личности Тинякова: «Чувствовалось, что собственные стихи не легко ему даются. Все, что писал он, выходило вполне посредственно». И сам Тиняков, если верить Вл. Ходасевичу, осознавал свою поэтическую беспомощность. И в этой «осознанной бездарности» таится вызревающая в нем «злоба на мир» 3.

Да, ранние, 1905 – 1912 годов, стихи Тинякова – они собраны в книгу «Navis nigra», изданную «Грифом», – не только не поражают поэтическими открытиями, но даже не отличаются оригинальностью. Тиняков слепо подражает Брюсову и Бальмонту, наполняет стихи расхожими среди эпигонов символизма штампами: «венок из грустных асфоделей», березы «служат литургию,/Блестя одеждой золотой», «снежинки – слезы чистых серафимов», апрель «лилейно-легкими перстами/Лелеет грудь Земли»… А Михаилу Зощенко запомнился такой его опус:

Как девы в горький час измены,

Цветы хранили грустный вид.

И, словно слезы, капли пены (?)

Текли с их матовых ланит…

 

Но разразилась революция, гражданская война принесла с собой «голод, холод, безодежье» (Тиняков, «Моим гонителям»). Поэт затосковал по сытой, спокойной обывательской жизни и, как пишет Мих. Зощенко, «перестал притворяться. Перестал лепетать слова – ланиты, девы, перси. Он заменил эти слова иными, более близкими ему по духу. Он сбросил с себя всю мишуру, в которую рядился до революции» 4.

«Сбросил мишуру» – и опубликовал две книги стихов, неожиданных, необычных для русской литературы: «Треугольник» (1922) и «Ego sum quisum» («Аз есмь сущий», 1924). «В этой книжечке, напечатанной в издании автора… – восхищается Мих. Зощенко, – все стихи были необыкновенные. Они прежде всего были талантливы«5. Мих. Зощенко цитирует эти стихи, правда, ограничившись отдельными строфами. Приведем хотя бы одно из этих «необыкновенных» стихотворений – «Моление о пище» – полностью:

Пищи сладкой, пищи вкусной

Даруй мне, судьба моя —

И любой поступок гнусный

Совершу за пищу я!

 

Я свернусь бараньим рогом

И на брюхе поползу

Насмеюсь, как хам, над Богом,

Оскверню свою слезу.

 

В сердце чистое нагажу,

Крылья мыслям остригу,

Совершу грабеж и кражу,

Пятки вылижу врагу.

 

За кусок конины с хлебом

Иль за фунт гнилой трески

Я, – порвав все связи с небом, —

В ад полезу в батраки.

 

Дайте мне ярмо на шею,

Но дозвольте мне поесть.

Сладко сытому лакею

И горька без пищи честь!

 

Впрочем, вслед за Мих. Зощенко приведем (в сокращенном виде) и еще одно «необыкновенное» стихотворение – «Я гуляю!».

Пышны юбки, алы губки,

Лихо тренькает рояль…

Проституточки – голубки,

Ничего для вас не жаль…

 

…Все на месте, все за делом

И торгует всяк собой:

Проститутка статным телом,

Я – талантом и душой!

Эти стихи для русской литературы – во всяком случае, литературы XIX века с ее прославленной нравственной целомудренностью – кощунственны! Насмеяться над Богом, порвать с небом заради гнилой трески и куска конины – такого она не знала! На место страдающего Демона заступает торжествующий циник, слагающий гимн во славу публичного дома!..

А Мих. Зощенко? Он считает эти стихи не просто талантливыми – гениальными: «Эти строчки написаны с необыкновенной силой. Это смердяковское вдохновенное стихотворение гениально«6. Вдохновение смердяковское, а стихи – гениальные? Но еще со школьной скамьи мы запомнили, что гений и злодейство (пусть и мелкого масштаба) – несовместны!..

Легче всего «списать» эти стихи на временные и преходящие жизненные неудачи7 Тинякова, ставшего жертвой социальных потрясений: его муза издала болезненный стон. Но ведь Тиняков под «красную колесницу» не угодил. Напротив, он служил в органах государственной безопасности, выступал с публичными лекциями, издавал их, обличая в них деятелей культуры, которые не принимали новый, советский строй (или режим, что точнее). Правда, из органов его выгнали – видимо, за пьянку, – и он выбрал роль профессионального нищего… 8

Но и в дореволюционных его стихах сквозь «мишуру» звучат смердяковские мотивы! Например, в «Искренней песенке» 1914 года: «Я до конца презираю/Истину, совесть и честь,/Только всего и желаю:/Бражничать блудно да есть». Вдохновлял его и образ Федора Павловича Карамазова, которому он в одной из своих книг посвятил целый раздел. Были у него и другие «первоисточники», которые легко угадываются в стихотворении «Мысли мертвеца»:

Лицо прорезали мне полосы,

Язык мой пухнущий гниет,

От кожи прочь отстали волосы,

И стал проваливаться рот.

 

Или во «Влюбленном скелете»:

Я давно уж на погосте.

Ноют тлеющие кости.

Гроб мой тих и глух, и нем.

Приходи, соседка, в гости:

Истомился я совсем.

 

Здесь в могильной колыбели

Щели глаз в глазные щели

Полны страсти мы вонзим.

От любви мы в жизни тлели,

А в могиле догорим!

 

Конечно же, это вариации на тему «Бобка» Достоевского, а местами – и прямые реминисценции из него. Здесь такая же жажда плотских наслаждений, неистребимая и у мертвецов. И цинизм! Как дружно и восторженно подхватили они призыв: «- Господа! я предлагаю ничего не стыдиться!.. Долой веревки, и проживем эти два месяца в самой бесстыдной правде! Заголимся и обнажимся!

— Обнажимся, обнажимся! – закричали во все голоса» («Бобок»).

Мих. Зощенко не совсем прав, когда замечает: «Вместе с тем история нашей литературы, должно быть, не знает  сколь-нибудь равного цинизма…»  9. Да, равного тиняковским, скажем, «Радостям жизни» не знает:

Едут навстречу мне гробики полные

В каждом – мертвец молодой.

Сердцу от этого весело, радостно,

Словно березке весной!..

 

Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь

Падалью, полной червей,

Но пока жив, – я ликую над трупами

Раньше умерших людей.

 

И тем не менее русская литература знала цинизм, его идеологию и практику, прежде всего благодаря Достоевскому: это и князь Валковский («Униженные и оскорбленные»), и «подпольный человек», бросивший вызов миру и его нравственным установлениям, это капитан Лебядкин («Бесы»), это герои фантасмагорического «Бобка», это, наконец, Федор Павлович Карамазов, Смердяков. Так что у Тинякова в «разработке» проблемы цинизма был могучий предшественник. К слову, Тиняков, как следует из аннотации издательства на его сборник «Треугольник», подготовил рукопись «Личность Достоевского». Что касается европейских предтеч поэта, их можно было бы насчитать куда больше. Достаточно назвать Бодлера. Современники утверждают, что Тиняков хотел стать русским Бодлером…

Творческая ориентация Тинякова на Достоевского была, однако, до уникальности своеобразна: он «очистил» циничных героев Достоевского от авторской философской и нравственной рефлексии, от авторской субъективности, от идейно-эмоциональных оценок. Он снизил их, заземлил.

  1. Георгий Иванов, Собр. соч. в 3-х томах, т. 3, М., 1994, с. 83.[]
  2. Владислав Ходасевич, Колеблемый треножник. Избранное, М., 1991, с. 444 (курсив здесь и далее наш, а разрядка везде принадлежит цитируемым авторам. – В. Б.).[]
  3. Там же, с. 443, 445.[]
  4. Мих. Зощенко, Собр. соч. в 5-ти томах, т. 5, М., 1994, с. 210.[]
  5. Там же, с. 209. Стихи, которые высоко оценивает и цитирует Мих. Зощенко, входят в сборник 1924 года, подаренный ему при случайной их встрече на улице. Сборник с дарственной надписью: «Михаилу Михайловичу Зощенко с уважением и приветом». В воспоминаниях речь идет о сборнике 1922 года: в нем этих стихов нет.[]
  6. Мих. Зощенко, Собр. соч. в 5-ти томах, т. 5, с. 210.[]
  7. Вл. Ходасевич воспоминания о Тинякове включил в раздел «Неудачники».[]
  8. См.: Мих. Зощенко, Собр. соч. в 5-ти томах, т. 5, с. 210 – 212.[]
  9. Мих. Зощенко, Собр. соч. в 5-ти томах, т. 5, с. 209.[]

Цитировать

Богданов, В. Все ли дозволено гению? Полемические напоминания / В. Богданов // Вопросы литературы. - 1998 - №1. - C. 117-133
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке