№2, 1998/Теория литературы

Произведение морали (анализ басни)

— Ты о чем-то задумалась, милочка, и не говоришь ни слова.

А мораль отсюда такова… Нет, что-то не соображу!

Ничего, потом вспомню…

— А может, здесь и нет никакой морали, – заметила Алиса.

— Как это нет! – возразила Герцогиня.

— Во всем есть своя мораль, нужно только уметь ее найти!

Льюис Кэрролл.

«Приключения Алисы в Стране Чудес».

Изучению басни посвящены многочисленные филологические труды. Примечателен тот факт, что самые значительные из них представляют собой фрагменты более (предельно) масштабных филологических исследований – «о природе поэтической реальности», если воспользоваться для обозначения этого масштаба названием монографии видного современного филолога В. В. Федорова, первая глава которой как раз и посвящена анализу басни. С толкования басни начинает «анализ эстетической реакции» Л. С. Выготский. «Рассуждения о басне» предшествуют фундаментальному труду Лессинга «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии». Несомненно, что к «границам» поэтического устремлено и внимание А. А. Потебни, начинающего именно с размышлений о басне курс «Лекций по теории словесности».

Объяснение этому обстоятельству Л. Выготский видит в том, что басня «стоит именно на грани поэзии и всегда выдвигалась исследователями как самая элементарная литературная форма, на которой легче и ярче всего могут быть обнаружены все особенности поэзии» 1. Отметим значимое, на наш взгляд, несоответствие: обнаружить в басне «все особенности поэзии» возможно, очевидно, лишь в том случае, если «грань поэзии» уже перейдена, оставлена позади. Но тогда оказывается невозможным как зафиксировать границу, так и обосновать уникальное – так как пограничное – положение басни в ряду других литературных форм.

Можно сказать, что это несоответствие, не становясь предметом анализа исследователей басни, оказывается его движущей силой, так как проблема перехода превращается как бы в проблему самой басни: грань поэзии трактуется как внутренняя граница на пути развития басенного жанра.

Последствия такого смещения обнаруживаются прежде всего в представлении басни как жанра, становящегося поэтическим либо, напротив, теряющего присущие ему изначально «особенности поэзии». Представление о существовании «прозаической басни» (= непоэтической) организует рассуждение о природе жанра независимо от избранных приоритетов: если для Лессинга и А. Потебни упадок жанра связан с творчеством Лафонтена и Крылова, то в концепциях Л. Выготского и В. Федорова как раз эти имена определяют период существования басни как события «поэтической реальности» 2.

В исследованиях, посвященных истории развития басенного жанра, выделяется, как правило, ряд промежуточных форм – между басней устной и письменной, фольклорной и литературной, в конечном итоге между «прозой» и «поэзией». Так, М. Л. Гаспаров выделяет четыре «плавно переходящих друг в друга» этапа развития античной басни, полагая причину их чередования в изменении определенных обстоятельств реальности «прозаической»: «Так как состав общеупотребительных басенных сюжетов был сравнительно неширок и единообразен, то с распространением письменности естественным стало стремление закрепить эти сюжеты в письменной форме, хотя бы как подспорье для памяти. Будучи записаны и сопоставлены, басенные сюжеты позволили лучше увидеть специфику басен и лучше оценить ее художественные возможности. А это в свою очередь послужило толчком для выделения басни из речевого контекста в самодовлеющий жанр» 3. Произвольность оснований, на которых проводится граница, в данном случае очевидна, так как основания эти сами нуждаются в объяснении: потребность письменной фиксации, хотя бы в качестве «подспорья для памяти», не может быть названа «естественным стремлением» по отношению к произведению фольклорного жанра4. Наблюдения ученого об истории развития басенного жанра должны быть, по-видимому, представлены как следствие действенности особой природы самой басни, в себе содержащей границу между жанром устным и письменным, фольклором и литературой.

В центре внимания теоретических исследований оказывается проблема соотношения в басне таких ее элементов, как «повествование» и «мораль». То или иное решение вопроса о природе басенной морали лежит в основе критики Лессинга – Потебней, Потебни – Выготским. Показательно, однако, что все исследователи – независимо от принадлежности к «моралистическому» либо «повествовательному» направлениям (термины М. Гаспарова) – единодушны в вытеснении морали из поэтической (= эстетической) реальности. Потебня, комментируя позицию Лессинга, видит ее существенный недостаток в том, что, с точки зрения немецкого филолога, «сочинитель или применитель басни сам ясно видит обобщения, и… его цель состоит в том, чтобы до этого же обобщения довести слушателя» 5. Потебня утверждает, что мораль не существует до и независимо от «ряда образов»; басня является не средством доказательства готовой истины, а «формой мысли», позволяющей эту истину впервые обнаружить: «Басня есть средство познания, обобщения, нравоучения и как средство не может следовать за тем, что им достигается, а должно предшествовать ему» 6. Однако и для Потебни впервые добытое обобщение («мораль») само по себе принадлежит реальности «прозаической» как «быстрый ответ» на вопрос, «представленный отдельным, частным житейским случаем» (подчеркнуто мной. – В. Н. ) 7 в ситуации, когда «человеку сразу найтись нельзя, а найтись сразу непременно нужно для практической цели» (подчеркнуто мной. – В. Н. ) 8. В концепции Потебни «грань поэзии», разделяя «повествование» и «мораль», помещена внутри отдельно взятого произведения, каждой конкретной басни: «Образ (или ряд действий, образов), рассказанный в басне, – это поэзия, а обобщение, которое прилагается к ней баснописцем, – это проза. Стало быть, говоря о басне и обобщении, мы вместе с тем трактуем об отношении поэзии к прозе» 9.

Л. Выготский, рассматривая басню «с точки зрения тех целей, которые она себе ставит» 10, приходит к выводу о том, что «поэтический рассказ… не зависит от морали в своем логическом течении и структуре» 11 :»…в поэтической басне они (естественноисторические сведения о животных и мораль. – В. Я.) занимают одно и то же место… или, иначе говоря, не занимают никакого места» 12. Мораль как готовая «проза» целиком подчиняется – если уж искать для нее какое-то место – поэтическому «ряду образов»: «И уже окончательно растворилась и ассимилировалась в поэтическом рассказе мораль у Лафонтена и Крылова… мораль превращается у этих авторов в один из поэтических приемов, роль и значение которого определить несложно. Она играет большей частью роль или шуточного введения, или интермедии, или концовки, или, еще чаще, так называемой «литературной маски» 13. Тот факт, что Крылов «питал искреннее отвращение к самой природе басни, что его жизнь представляла собой все то, что можно выдумать противоположного житейской мудрости и добродетели среднего человека» 14, Л. Выготский – в полном соответствии с убеждением в непричастности морали к итоговой «катастрофе» басни — рассматривает как «биографическую» предпосылку достижения «эстетической реакции» читателями крыловской басни.

Заметим, однако, что созданная Л. Выготским концепция басенного жанра не дает никаких оснований для постановки вопроса о специфике басни, ее отличии от других литературных форм. Не случайно объект «искреннего отвращения» Крылова назван у Л. Выготского «природой басни»: последовательное рассуждение неизбежно приводит ученого к возможности дать лишь отрицательную характеристику басни как жанра менее масштабного, чем «высшие формы поэзии», содержащего лишь «зерна» лирики, эпоса и драмы. Избежать подобного «растворения» и «ассимиляции» возможно, очевидно, лишь в том случае, если будет сохранена – в полном согласии со старыми теоретиками – мораль как «душа» басни. Заданная А. Потебней теоретическая ситуация впервые добытого «обобщения» послужит отправной точкой наших дальнейших размышлений.

Работу басенного «рычага мысли» Потебня описывает следующим образом: «Представьте себе целый ряд запутанных фактов из человеческой жизни: тысячу фактов и признаков, переплетающихся друг с другом… И вот является басня. Сопоставление ее с данными запутанными фактами жизни выделяет из этих фактов только определенное известное количество признаков. На этих признаках мысль и сосредотачивается… Басня служит только точкой, около которой группируются факты, из которых получается обобщение» 15.

Отметим, однако, что погруженность («запутанность») человека в «тысячу фактов и признаков» характеризуется прежде всего не отсутствием ответа на жизненно важный («практический») вопрос, а невозможностью этот вопрос поставить, то есть обнаружить и сформулировать его таким образом, чтобы получить на него «быстрый ответ». В то же время уясненный вопрос предполагает уже совершившуюся (каким-то иным способом, без посредства басенного рассказа) работу «уловления» однородных фактов. С этой точки зрения критикует концепцию Потебни Выготский: «…служить значительным разъяснением сложных отношений, актом значительной мысли она (басня. – В. Н.) никогда не может. Если басня убеждает кого-либо в чем-либо, то это значит, что и до басни и без басни это произошло бы само собой. Если же басня… бьет мимо цели, это значит, что при помощибасни сдвинуть мысль с той точки, на которую она направлена более значительными аргументами, почти невозможно» 16.

Показательно, что все приведенные Потебней примеры сдвига мысли с помощью басенного рассказа убеждают в том, что басня если и дает ответ, то только вместе с вопросом, которого не существовало до и независимо от басни, так же как и отвлеченной «общей истины», требующей доказательства. (Так, гимерцы, собираясь вручить власть над войском Фаларису, чтобы отомстить соседям, были устремлены к достижению вполне определенной практической цели, – басня же Стезихора о споре оленя с конем и порабощении коня человеком: «После того, как олень был побежден, человек не захотел уже слезть с коня и вынуть удила из уст его» 17– призвана была остановить их на этом пути, поставив вопрос о возможности злоупотребления властью тем, кому она доверена.)

Таким образом, последовательное отрицание причинно-следственной связи в триаде «частный случай» – «образ» – «обобщение» позволяет зафиксировать следующее: басня представляет собой такой «способ разъяснения, доказательства», что выходом из «тысячи запутанных фактов и признаков» оказывается «нравоучение», «всеобщее нравственное суждение». Басенный рассказ устроен таким образом, что вместо быстрого ответа на вопрос вводит инородную по отношению ко всей совокупности «частных случаев» (опыта) систему координат. Востребующая басню жизненная («житейская») ситуация посредством басенного рассказа преобразуется так, что для ее участников, устремленных к достижению практической цели (как гимерцы к отмщению врагам), нравственные координаты вводятся впервые, то есть происходит событие морали.

Очевидно, что мораль как «обобщение», «общая истина», «нравоучение» и т. п. представляет собой результат, рефлекс этого события. Стремление Выготского отказаться от «прозаических» корней басни (читатель «не занят ничем другим, кроме того, что эта басня ему рассказывает… всецело отдается тому чувству, которое басня в нем вызывает» 18), убеждение ученого в том, что не та или иная готовая истина извлекается для своего последующего практического применения, требуют, на наш взгляд, не изгнания морали из поэтической реальности, а теоретического усилия представить переживание, которому «всецело отдается» читатель басни, как «впадение» в сферу морали, впервые происходящее в процессе чтения. Произведением басни нечто действительно впервые добыто (в этом – основной пафос концепции Потебни и его полемики с Лессингом), но не руководство к действию, расширяющее пространство опыта, а новый опыт, не имеющий корней в предшествующем.

Задача, стоящая перед исследователем басни, и заключается, на наш взгляд, в том, чтобы помыслить равноправие (в том числе и по отношению к «прозе» и «поэзии») композиционных элементов басенного жанра («образа» и «обобщения») как равно причастных эстетическому (словесному) событию19.

* * *

Необходимым этапом на пути решения поставленной задачи видится нам размышление над вопросом, который так или иначе затрагивали – безотносительно, однако, к вопросу о природе басенной морали – все теоретики басни. Речь пойдет о том, почему действующими лицами басни являются преимущественно животные. История этого вопроса довольно обширна и подробно изложена, например, в книге Л.

  1. Л. С. Выготский, Психология искусства, М., 1968, с. 117.[]
  2. Уточним, что в работе В. Федорова предметом анализа является только крыловская басня – в ее сопоставлении с «дидактической» басней XVIII века.[]
  3. М. Л. Гаспаров, Античная литературная басня, М., 1971, с. 10.[]
  4. Напомним предостережение В. Я. Проппа, касающееся как раз «специфики фольклора»: «Давно известно, что литература распространяется письменным путем, фольклор – устным. Эта разница до сих пор считается разницей чисто технического порядка. Между тем разница эта затрагивает самую суть дела. Она знаменует глубоко различную жизнь этих двух видов поэтического творчества» (В. Я. Пропп, Специфика фольклора. – В его кн.: «Фольклор и действительность. Избранные статьи», М., 1976, с. 22).[]
  5. А. А. Потебня,Из лекций по теории словесности. – В его кн.: «Эстетика и поэтика», М., 1976, с. 493.[]
  6. А. А. Потебня, Из лекций по теории словесности, с. 511.[]
  7. Там же, с. 508. []
  8. Там же, с. 507.[]
  9. Там же, с. 498 – 499.[]
  10. Л. С. Выготский, Психология искусства, с. 147.[]
  11. Там же, с. 146 – 147.[]
  12. Там же, с. 146.[]
  13. Там же, с. 148.[]
  14. Там же, с. 177.[]
  15. А. А. Потебня,Из лекций по теории словесности, с. 507 – 508.[]
  16. Л. С. Выготский, Психология искусства, с. 125. []
  17. А. А. Потебня,Из лекций по теории словесности, с. 468.[]
  18. Л. С. Выготский, Психология искусства, с. 181.[]
  19. Л. Выготский – в полемике с моралистической концепцией Лессинга – «чрезвычайно распространенным до сих пор отношением к искусству» называет «взгляд на художественное произведение как на иллюстрацию известной общей идеи» (Л. С. Выготский, Психология искусства, с. 118). Отметим, однако, что не менее распространенным является представление о непричастности «общих идей» к эстетическому опыту. Избранная нами установка требует представить необходимость извлечения «общей идеи» (в случае басни эта идея – «всеобщее нравственное суждение») для достижения читателями басни подлинно «эстетической реакции».[]

Цитировать

Нестеренко, В. Произведение морали (анализ басни) / В. Нестеренко // Вопросы литературы. - 1998 - №2. - C. 97-120
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке