№4, 2018/Свободный жанр

Василий Аксенов о Владимире Высоцком. Публикация и примечания В. Есипова и А. Кулика

Статья поступила 01.12.2017.

Прошло три года с того парижского вечера, когда я подошел к телефону-автомату с намерением впервые позвонить в Москву простым набором цифр. Перекресток Сен-Жермен-де-Пре был до предела забит машинами и толпой гуляк. Модные в том сезоне светящиеся шнурки были обмотаны у людей вокруг шей, запястий, щиколоток, торчали из волос, извивались в пальцах. Странные, светящиеся в сумерках разноцветные шнурки, возбужденные лица, факелы в руках жонглеров и пожирателей огня, саксофоны, скрипки и гитары в руках уличных музыкантов – как это все отличалось от вымершей в предолимпийском ступоре Москвы, которую я покинул всего три дня назад, отправляясь, так сказать, в заграничный вояж, а фактически – в бессрочную ссылку.

Набросав в машину сколько полагается франков, я набрал телефон московского друга1 и сказал ему с фальшивой бодростью: «Вообрази – звоню тебе прямо с бульвара Сен-Жермен!» В ответ я услышал нечто невероятное: «У нас вчера ночью случилось страшное несчастье – умер Володя Высоцкий».

За эти три года произошло немало перемен, к которым мы уже успели привыкнуть. Кончился, например, брежневский зрелый социализм, и начался андроповский, не совсем зрелый. Отрезана была прямая телефонная связь с Советским Союзом, и зарубежные русские, пошумев и повозмущавшись, уже привыкли, что Москва снова отсоединилась от современного человечества и более туда с бульвара Сен-Жермен не позвонишь. Невозможно только привыкнуть, что Володи нет среди живых.

Мы с ним никогда не были закадычными корешами. Таких, как я, друзей у него было десятки. Кажется, и познакомились-то мы с ним только во второй половине 60-х, в свите Марины Влади. Звезда французского кино тогда стала довольно часто приезжать на родину своих родителей, русского пилота Полякова и мамы-смолянки (имеется в виду Смольный институт благородных девиц, впоследствии давший приют небезызвестной группе мужчин).

Марина разгуливала по Москве в голубом костюме с красной шалью на плечах, что в сочетании с соломенной гривой создавало трехцветие какой-то неопознанной свободы. Писатели, актеры и киношники нашей «волны» как раз волной ей и сопутствовали. Московские мамани злились: «Ишь, девка вырядилась, как Марина Влади!»

Наши все время тогда как-то кучковались, кутили и воспаряли, некто хриплый из свиты пел нечто бунтарское, про охоту на волков. Потом она за него и замуж вышла.

В последующие годы встречались, конечно, чаще, но еще чаще разъезжались. Приедешь куда-нибудь в Одессу или Ялту, увидишь дружественную трубу теплохода «Грузия»2, устремишься, и тут капитан3 тебе и говорит: «А с нами Марина и Володя целую неделю плавали, вчера сошли в Сухуми». Прискачешь как-нибудь посреди зимы в Приэльбрусье, а там тебе говорят: «А мы только вчера Высоцкого проводили, здорово он у нас тут выступил!»

Одна из моих любимых Володиных песен, кстати, связана с горами, где «голубым сияньем льдов весь склон облит». Как он там поет?

В тот день шептала мне вода:

«Удач всегда!»

А день, какой был день тогда?

Ах, да, среда…

Где-то в середине 70-х годов мы стали с Высоцким встречаться чаще. Я дал ему прочесть только что написанный «Ожог». Собственно говоря, он был одним из немногих реальных героев этой книги. Под собственным именем он там гонял по ночной Москве на своей иномарке и в подвале пел для джазистов:

Удар, удар, еще удар,

Опять удар, и вот

Иван4 Буткеев (Краснодар)

Проводит апперкот…

Володя на роман тогда, что называется, завелся – оставил у себя один экземпляр опасной рукописи и сказал, что собирается начитать весь текст на пленку. Насколько я знаю, он это и делал время от времени, но на весь текст у него времени не хватило…

Читал он мне тогда и отрывки из своей собственной прозы, из романа «Девочки». Не знаю, насколько он продвинулся в этом деле, – времени у него всегда не хватало, да и задница у него к писанию прозы не была приучена. В тех отрывках, что я слышал, описывались московские красотки, подцепляющие «фирмУ», то есть иностранцев.

Он был с начала и до конца подлинным, на двести процентов, москвичом, хитроватым, лукавым уличным парнем, эдаким идеалом задавленной мужской вольницы. В кожаной курточке до пояса и кепке набок (его любимая одежда) он походил на эдакий тертый калач, на столичного таксиста, да, в общем-то, и вся его жизнь порой смахивала на таксистский городской миф.

В 70-е глухие годы он на своем могучем «Мерседесе-300» каждый год по нескольку раз пересекал то, что на замке, то есть государственную границу СССР.

  1. В. Аксенов звонил Б. Ахмадулиной. Она вспоминала потом, что Аксенов позвонил ей из Парижа и, услышав, что ночью умер Владимир Высоцкий, закричал в трубку: «Не верю! Не может быть!» См.: [Мессерер 2012: 252].[]
  2. Теплоход «Грузия» курсировал от Батуми до Одессы и обратно.[]
  3. Капитан Анатолий Гарагуля дружил со многими писателями, собиравшимися в ресторане теплохода во время стоянки в Ялте, где был писательский Дом творчества. []
  4. В «Песне о сентиментальном боксере» В. Высоцкого – Борис, но в «Ожоге» у Аксенова, где он цитирует эту песню, – Иван.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №4, 2018

Литература

Мессерер Б. В бесконечном объятии // Василий Аксенов – одинокий бегун на длинные дистанции / Сост., предисл. В. Есипова. М.: Астрель, 2012. С. 248–253.

Цитировать

Кулик, А.П. Василий Аксенов о Владимире Высоцком. Публикация и примечания В. Есипова и А. Кулика / А.П. Кулик, В.П. Аксенов, В.М. Есипов // Вопросы литературы. - 2018 - №4. - C. 191-198
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке