№2, 1998/Мозаика

Среди журналов и газет

180-летию со дня рождения А. В. Сухово-Кобылина посвящена подборка материалов, помещенная в N 4 литературно-исторического журнала «Русь» за 1997 год. Это издание учреждено Владимирской, Ивановской, Костромской и Ярославской писательскими организациями. Блок статей и публикаций, связанных с упомянутым юбилеем, помещен в разделе «Краеведческий изборник».

Заметка Маргариты Бекке – главного библиографа отдела краеведения Ярославской областной научной библиотеки имени Н. А. Некрасова – «Мы считаем его земляком» повествует о связи Сухово-Кобылина с Ярославской губернией. «В селе Новом Мологского уезда (ныне Некоузского района) и в окрестных деревнях находились поместья старинного дворянского рода Сухово-Кобылиных. До настоящего времени стоит полуразрушенная приусадебная Троицкая церковь… От усадьбы в селе Новом сохранился лишь флигель, где жил управляющий имением». Далее автор заметки приводит слова одного из современников писателя: «Среди старожилов Ярославля до настоящего времени сохранились сведения о подробностях той семейной эпопеи, которая дала мысль А. В. Сухово-Кобылину нарисовать типическую фигуру Кречинского. Многие из характерных черт комедии взяты из ярославской жизни, близко известной автору – местному землевладельцу». «Преданье связывает главную личность его […] комедии с неким аферистом Крысинским, полем действия которого, в 1840 – 1850-х годах, была Ярославская губерния»…

«В списке действующих лиц комедии «Свадьба Кречинского» первым стоит Петр Константинович Муромский, о котором сказано, что он «зажиточный ярославский помещик, деревенский житель, человек лет под 60». В делах Ярославского архива эта фамилия встречается довольно часто, попадается даже полный тезка героя. Привлекает внимание и название имения Муромцевых – Головково. Деревня с таким названием реально существовала недалеко от усадьбы Новое.

По версии В. Гиляровского (в кн. «Друзья и встречи», М., 1934), некоего Алексея Антоновича – прототипа Расплюева – поймали на мошенничестве в бильярдной трактира при гостинице «Столбы», здание которой сохранилось на нынешней улице Андропова в Ярославле.

В 1871 году, по совету К. Д. Ушинского, Александр Васильевич продал усадьбу Новое для размещения в ней учительской семинарии, которая существовала до 1914 года и дала Ярославской губернии сотни учителей. После пожара, уничтожившего все учебные здания (и почти все усадебные постройки), семинария была переведена в Углич».

После заметки М. Бекке напечатаны извлеченные из журнала «Русская старина» биографические очерки современников Сухово-Кобылина: А. Рембелинского, П. Боборыкина и К. Сходнева.

Заглавием очерка А. Рембелинского «С кровью сердца вырванное дело…» послужили слова Сухово-Кобылина из предисловия к книге «Картины прошлого», где была опубликована его трилогия. В очерке «несколькими лишними штрихами» дополнено дело самого Сухово-Кобылина по обвинению в убийстве Симон-Деманш, хотя автор и не пытается «проливать какой-либо свет на это дело».

«Я познакомился с покойным А. В. Сухово-Кобылиным в качестве его ближайшего соседа по имению Тульской губ., Чернского уезда, в начале 70-х годов прошлого столетия, и затем до 1903 г., года его смерти, был с ним в непосредственных и близких сношениях. Ко времени нашего знакомства А. В. был уже 60-летний старик, но стариком его можно было назвать лишь по его годам, в сущности это был среднего роста, с черными как смоль волосами, коренастый, необыкновенно крепкого сложения, черноглазый, энергичный мужчина, которому на первый взгляд трудно было бы дать более 45 лет.

И в нем, и в его внешности, в костюме, в говоре, можно сказать, великорусском доброго старого времени, переходившем внезапно на французскую речь с чисто парижским жаргоном, опять-таки отзывавшимся и Ламартином и Виктором Гюго, и в обстановке его чисто русского помещичьего дома, но с меблировкою французского Style Empire, и дорогими картинами иностранных мастеров, все было двойственно, тут на каждом шагу переплеталась матушка Русь и Запад с его веяниями…

На всем существовании Сухово-Кобылина в его Чернской Кобылинке лежала эта упомянутая мной двойственность. С одной стороны, это был несомненный русский барин, с присущими этому типу достоинствами и недостатками, барин прежней крепостной эпохи с ее тенденциями; с другой, по вкусам и симпатиям, он был западник… Подчас и в минуты увлечения он был чрезвычайно интересный рассказчик, речь его, всегда образная и оригинальная, была часто увлекательная; при всех присущих ему парадоксах, спорщик он был также очень энергичный и подчас очень горячий».

Повествуя о некоторых обстоятельствах дела Сухово-Кобылина, Рембелинский отмечает, как они были воспроизведены в его драматургии. Характерна сцена дачи Сухово-Кобылиным взятки прокурору N, от которого зависело заключение по делу писателя, которое должно было поступить в Сенат. Получив от Сухово-Кобылина билет опекунского Совета в 5000 рублей ассигнациями, N заверил его в том, что «его заключение будет совершенно в его пользу и что он может быть уверен в том, что выйдет чист из дела». Желая убедиться в этом, Сухово-Кобылин «с помощью гонорара, уже в микроскопическом размере против прокурорского», получил доступ к документам «и к ужасу своему убедился, что смысл этого заключения значительно разнился от того, что ему только что сказал прокурор… Человек весьма горячий и вспыльчивый, он вне себя врывается вновь в кабинет N и начинает его упрекать в двоедушии… «Я сейчас крикну на весь департамент, что я дал вам взятку в 5000 руб., у меня записан N билета, вас обыщут и найдут билет в вашем кармане!», и с этими словами Сухово-Кобылин взялся за ручки двери. Тогда N с присущим ему олимпийским величием… вынул сложенный билет из кармана, торжественно положил его себе в рот и проглотил! И затем спокойно промолвил: «Зовите департамент! А я велю вас вывести. Не забудьте, что здесь высшее присутственное место в Империи, здесь зерцало!»… Сцена эта, по словам Сухово-Кобылина, воспроизведена им хотя и в другом варианте в его комедии «Дело», шедшей после 25-летнего нахождения под спудом под наименованием «Отжитое время», на сцене. Там Муромский вручает директору департамента Варравину пакет с деньгами, тот уносит пакет за сцену, опоражнивает его, и вынося пустой пакет на сцену, укоряет Муромского в намерении дать ему взятку… По словам того же Сухово-Кобылина, его комедия «Дело» есть собственное его, Кобылина, дело».

Возвращаясь к обстоятельствам расследования убийства Симон-Деманш, Рембелинский отмечает, что «злосчастное это дело имело огромное моральное влияние на покойного А. В. Сухово-Кобылина и на всю его деятельность: он отказался от света, от всякой общественной деятельности, зарыл себя в деревне и умер на чужбине, где и похоронен, всеми забытый, хотя и дожил до весьма преклонных лет».

Характерный портрет Сухово-Кобылина можно найти в кратком биографическом очерке П. Боборыкина «Повитый трагической легендой»: «Автор «Свадьбы Кречинского» только с начала 60-х годов стал показываться в петербургском свете. Я впервые увидел его в итальянской опере, когда он, в антрактах, входил в ложи тогдашних «львиц». Он смотрелся тогда еще молодым мужчиной: сильный брюнет, с большими бакенбардами, очень барственный и эффектный. На нем остался налет подозрения не больше, не меньше, как в совершении убийства». Коротко упомянув об обстоятельствах убийства Симон-Деманш, Боборыкин повествует о хлопотах престарелого драматурга относительно «материальной судьбы»»Свадьбы Кречинского» в Александрийском театре. «Дирекция, по оплошности ли автора, когда комедия его шла на столичных сценах, или по чему другому, – ничего не платила ему за пьесу, которая в течение тридцати с лишком лет дала ей не один десяток тысяч рублей сбору. Состоялось запоздалое соглашение, и сумма, полученная автором «Свадьбы Кречинского», далеко не представляла собою гонорара, какой он имел бы право получить, особенно по новым правилам 80-х годов…

Хотя он, кажется, немного красил себе волосы, но, все-таки, поражал своим бодрым видом, тоном, движениями. А ему тогда было уже чуть не под восемьдесят лет… Фешенебля в нем уже не осталось ничего. Одевался он прилично – и только. И никаких старомодных претензий и замашек также не выказывал. Может быть, долгая жизнь во Франции стряхнула с него прежние повадки. Говорил он хорошим русским языком с некоторыми старинными ударениями и звуками, например, произносил: не «философ», а «филозоф»…

Тогдашним нашим литературным и общественным движением он мало интересовался, хотя говорил обо всем без старческого брюзжания. И театр уже ушел от него; но чувствовалось, что он себя ставил в ряду первых корифеев русского театра: Грибоедов, Гоголь, он, а потом уже Островский».

Завершает подборку биографических очерков современников драматурга небольшая зарисовка К. Ходнева «Случайная встреча», который был случайным попутчиком Сухово-Кобылина «в спальном вагоне второго класса» в 1888 году по пути из Москвы в Петербург. «Четыре места нашего отделения были заняты с первым звонком… прежде чем поезд отошел, сидевший у окна, наискось от меня, старик заснул. Моим соседом был подполковник гренадерского полка, в очках… а напротив меня поместился плотный господин в бобровом воротнике и боярской меховой шапке, лет пятидесяти.

Когда поезд тронулся, старик проснулся. Наружность его носила печать изящества, предшествовавшего нашему поколению. Черные волосы были зачесаны височками, красивые усы и изящно расчесанная небольшая борода, очень темного цвета, не могли скрыть старческую, несколько вольтеровскую, складку рта; нос с горбинкой и яркие, легко загоравшиеся в разговоре карие глаза привлекли сразу внимание к его красивому, благородному лицу». Из разговора, возникшего между попутчиками, выяснилось, что «старик едет в Петербург по каким-то своим, особенным делам, на удачу которых он не надеялся… Мы стали допытываться, какое дело так заботило нашего спутника, но он сначала отклонял наши вопросы…

Чтобы поддерживать упавший разговор, старый господин сам задал несколько вопросов и, узнав, что я изучаю сельское хозяйство, заговорил об этом предмете с живым интересом. Он и сам… много поработал в деревне, был одним из пионеров разведения леса посадкой; в своем имении, в Тульской губернии, он имеет уже пятьсот десятин посаженного леса».

Из расспросов «старый господин» узнал, что попутчик – автор воспоминаний – слушал в Петровской Академии курс лекций профессора К. Э. Линдемана, в которых была изложена теория Дарвина. «Услышав это имя, старик еще раз заставил меня повторить о преемственном развитии зоологических форм и видов и, очевидно отвечая своим мыслям, заговорил о том, что за его жизнь ему пришлось пережить столько всевозможных запрещений, налагавшихся на философскую и научную мысль, – и в России, и за границей, где он живал подолгу, – что ему очень приятно узнать, что теперь будущим деятелям в области сельского хозяйства… на первом же курсе дается прочное философское обоснование для правильного понимания явлений природы».

Когда в беседу вступил еще один попутчик, профессор философии, «старик» заявил: «Я тоже уже пятьдесят один год занимаюсь философией». Завязался разговор. «Для меня эта беседа была лекцией, в форме диалога двух знатоков, по истории философской мысли в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях… – пишет К. Ходнев. – Наиболее выпуклое впечатление у меня осталось от сделанного собеседниками сопоставления учений Гегеля и Дарвина, пришедших, хотя и разными путями, к идее эволюции.

Среди разговора профессор спросил:

Цитировать

От редакции Среди журналов и газет / От редакции // Вопросы литературы. - 1998 - №2.
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке