№2, 2006/В творческой мастерской

Русскость нерусских

Беседы длиной в сорок лет с ровесником и другом, парижским славистом и переводчиком Леоном Робелем – о русском поэте Кручёных, чувашском поэте Геннадии Айги, турецком и русском художниках Абидине Дино и Николае Дронникове, поэте, барде, прозаике Булате Окуджаве, а также – что обозначило заглавие – русскости нерусских во множестве проявлений.

Недавно, дорогой Леон, будучи в Париже, мы шли по улице de Rungis, был ясный, безоблачный день, но ветер дул холодный и отводил от нас жаркие солнечные лучи, а потом сидели в вашей просторной квартире11, вспоминали, когда познакомились. То было, по-твоему, в Москве осенью 1967-го, но я тебя убедил, что познакомились годом раньше, весной 1966-го, и не в Москве, а в Париже: для тебя было значимо, видимо, первое, для меня – второе. Как бы то ни было, но близится юбилей нашего знакомства, вылившегося, что доказывает дистанция времени, в безоблачную, смею верить, дружбу.

Решил: запечатлею встречи-беседы, пока хвори не тревожат, а память не подводит, тем более, что выписал когда-то, думая, авось пригодится, твои титулы-звания и не скупясь скажу без преувеличений несведущим, что ты:

Поэт, критик, переводчик. Учился в Сорбонне классической филологии и русскому языку… – как-то ты рассказывал, чтодоговорился с другом после школы поступить на филологический факультет, пошли на классическое по инерции отделение, а потом решили, что классиков во Франции пруд пруди, привлекла новая специальность – русистика, и ты остался верен профессии, а твой товарищ перешел на индологию, став выдающимся в этой области ученым.

По окончании Сорбонны – преподаватель русского языка и литературы в средней школе и Лилльском университете. Стажировка по специальности в Москве в славные оттепельные 1957 – 1959 годы… Русистика, как мне кажется, пред-определила любовь ко всему русскому и, в частности, – твою женитьбу на красивой девушке из российской глубинки с примечательным именем Светлана.

А далее – профессор русского языка и литературы Национального Института Восточных языков и культур университета Сорбонна. Директор Научного Центра сравнительной поэтики. Заведующий русским отделом Архива Луи Арагона и Эльзы Триоле.

У нас (может, у вас тоже?) принято, вручая праздничный адрес, прибегать к спасительной фразе: Мы знаем и ценим Вас как… – и рассказывать далее о том, что и без нас известно виновнику торжества. Итак, ты:

Автор множества публикаций по русской и советской литературе, французской поэзии, лингвистической поэтике, теории перевода – перечислю твои книги, о которых знаю: «Манифесты русских футуристов», «Советская литература: вопросы», «СССР и мы», «История снега» – об образе России во французской литературе, начиная от Анны Киевской и Рабле, до наших дней.

Как не назвать твои переводы Максима Горького – весь первый том его собрания сочинений, «Одного дня Ивана Денисовича» и «Матренина двора» Александра Солженицына, поэзии Тютчева, Маяковского, Твардовского, Кручёных… – тут бы слушатели переглянулись: кто помнит нынче замечательного поэта, создателя «поюзг», «удалого будала», который, кажется, давным-давно умер с его «зузутными зудесами», вроде «Хохочью хохочущ», «Я смеюн», «отлангюрю, отманикюрю свой язык» или – только тем и помнят его – знаменитым «Дыр бул – щыл»22.

Ты его застал живым, когда приехал в Москву в 1962-м, встречу устроила Лиля Брик (может, путаю?)3, и Кручёных подарил тебе две книги с посвящениями: одно («Зудесник». М., 1922) – «Леону Робель – чтоб не сробел при чтении этих зудес», а второе – «Леону Робелю в радостной надежде скоро увидеться на страницах антологии русской поэзии. 2/IX64 (78 лет)» (Пятнадцать лет русского футуризма. 1912 – 1927 гг. М., 1928); речь шла о серии «Современные русские поэты», её готовили в «Галлимаре» под руководством Эльзы Триоле; антология вышла в 1965 году.

Но, зафиксировав внимание на том, что ты еще и поэт-новатор, а в новом веке избран Членом Тамбовской Академии Зауми, продолжу перечисление переведенных тобою поэтов: Кирсанов, Вознесенский… – о последнем Эльза Триоле говорила, что он «совсем не ценит труд переводчика и, очевидно, даже не знает, что это такое»4.

В годы, когда у нас «спасали» Маяковского от еврейки Лили Брик, задумано было совместно с Институтом Мировой литературы издать переписку сестер в оригинале и с параллельным переводом на французский. Реализовалось это через много лет и в другой форме: книги вышли врозь, причем французский перевод, осуществленный под твоим руководством и с твоими обширными комментариями, был опубликован в Париже раньше, чем у нас оригинал (из него мои цитаты), а главное, – без купюр, тогда как русское издание вышло с цензурными – в наши-то времена! – купюрами: якобы убраны бытовые частности, а также высказывания, могущие обидеть тех или иных деятелей культуры, если живы, или их потомков.

…Сулейменов, Айги, Бурич… – назвав последнее имя, не могу не сказать о нем, соседе по писательскому дому на Красноармейской улице, талантливом поэте, что обозначилось для литературной братии после его ухода из жизни: этнический серб, он поехал получить «Золотой венец», как бы с миссией мира, на родину, охваченную братоубийством, в Македонию, и погиб там. Ты высоко чтил его:

«Черное / ищет белое / чтобы убить в нем светлое / и превратить его в серое / или полосатое».

«Я заглянул себе ночью в окно / И увидел / что меня там нет / И понял / что меня может не быть»55.

Вл. Бурич начиная с 1955 года создавал стихи, или «тексты», странные для традиционалистов, став чуть ли не отцом современного концептуализма. В первом прижизненном сборнике «Тексты» о нем сказано: «теоретик и практик новой волны русского свободного стиха» («свобода» – не «литературоведение»: каждое его раскованное слово дышало духом свободы). Брик писала Триоле в 1970 году – цитирую, потому что здесь назван и Леон Робель: «Вчера днем был у нас Бурич, очень хороший поэт. Спроси о нем у Робеля… Это последний муж Музы Павловой. Она пишет очень забавные стихи, «пьески для балагана». Кое-что даже ставят – на эстраде, в студенческих театрах»66.

Муза Павлова объединяла нас, будучи другом моего, точнее – нашей семьи, друга Акпера Бабаева, известного тюрколога; постоянно переводила стихи Назыма Хикмета по подстрочникам Акпера и пьесы в соавторстве с ним же. Переводила и твои стихи тоже.

Я виделся с Музой, когда погиб Вл. Бурич: спасалась от горя разборкой его бумаг, нашла много интересного, вела переговоры (безуспешные) об издании новой его книги.

Не упустил ли чего? Ах да: переводы трудов Лотмана, обогатившие… – тут ты наконец-то прерываешь меня – впервые за годы наших отношений аж прикрикнув – и я, человек восточный, почтительно относящийся к старшим (ты старше на год и три месяца), умолкаю.

Но, начав писать воспоминания, не могу не заметить, что мы оба, уже давно ушедшие в мемуаристику, подводим итоги прожитого более на уровне, тешу себя, рациональном, нежели эмоциональном; причем, оба, как выяснилось в последнюю встречу, застряли с тобой в детстве и юности, никак не покинем военные и первые послевоенные годы: твои – в оккупированном фашистами Париже, вскоре освобожденном, мои – в Баку, над которым летали вражеские самолеты, – казалось, вот-вот город сдастся. И трудно забыть, как голодали…

 

1

… Итак, 1966 год, апрель, по инерции тянется хрущевская оттепель, можно каждый год совершать в «капиталистическую» страну писательский тур (но прежде надо – в порядке испытания на верноподданность – съездить в соцстрану!); были в прошлом году в Бельгии и Люксембурге – инициатором поездок выступала всегда, в отличие от меня, инертного к перемене мест, покойная жена Марина (1932 – 1991), – в этом – Франция, но не ведаем, что вступили в эпоху «застоя», скоро ежегодные поездки подышать свежим воздухом «свободного мира» отменят, и уже можно будет ездить лишь раз в три года, а потом подобные «вольности» и вовсе прикроют. Франция и Монако – по известному маршруту: Лувр, кладбище Пер Ляшез, где похоронены – это для советских туристов – коммунары, но и Лафонтен, Мольер, Мюссе, Бальзак, Аполлинер (как не назвать Оскара Уайльда?); Версаль, где жили короли, Лазурный берег – Марсель, Ницца, музей Фернана Леже7, Монако, «ленинские места»: дом на Мари Роз, где жил вождь, «партийная школа» в Лонжюмо8.

Акпер Бабаев9, узнав, что еду во Францию, договорился с Константином Симоновым, чтобы я увез в Париж картины Абидина Дино10, известного тогда и прославленного сегодня турецкого художника-эмигранта. Дело в том, что по инициативе Симонова была организована в Москве выставка Абидина (друга Назыма Хикмета, иллюстратора его книг), но таможня задержала картины по возвращении Абидина в Париж, что-то не так было оформлено, а картины ему, испытывавшему в те годы нужду, были позарез нужны к весенней ярмарке-продаже.

Разрешили вывоз, мне передали большой тяжелый рулон, договорились, что Абидин на аэродроме заберет картины. Встретил, благодарил, а вечером с женой Гюзин пригласил нас домой, на блокноте у меня записан рукой Абидина его адрес: 13 quai St-Michel Paris 5e, а следом – Telephone: Medicis 14 – 21. Жили в мансарде высокого старого дома с видом на Собор Парижской Богоматери, показал новые работы: одна – «Толпа» (видимо-невидимо черных точечек в движении), другая – «Тучи» (залитый закатным солнцем яркий городок подавлен зловеще нависшими черными тучами). Подарил покрытую лаком кофейного цвета деревянную скульптурку-кувшин. Потом сидели в кафе «Флер» на левом берегу Сены – «рядом живет Сартр», – сказал нам, – и поздней ночью часа два ходили по «чреву» Парижа («в последний раз видим, скоро разрушат»), огромному городу в городе, узким нескончаемым улочкам меж лавок и гигантских складов, куда, загружаясь к новому утру, несли и несли ящики, корзины со всевозможными яствами. Говорили не только на турецком, но и русском, Абидин немножко его знал, ибо юношей в 30-е годы (родился в 1913 году) работал в СССР на киностудии «Ленфильм» художником-постановщиком (в частности, фильма «Шахтеры», 1937); очевидно, приехал под влиянием Назыма Хикмета, который учился в 20-е годы в знаменитом КУТВе, Коммунистическом университете трудящихся Востока, кузнице так называемых «левых сил», – приехал изучать кинематографию, а во Франции встретил Пикассо, находился короткое время под его влиянием; потом, ближе к старости, был избран во Франции почетным Председателем Лиги изобразительных искусств.

В беседе с ним впервые услышал о «замечательном слависте-русисте» («он непременно с вами встретится») – и имя – Леон Робель.

И действительно – Леон вскоре явился к нам в гостиницу и повез к себе чуть ли не всю нашу многочисленную группу, в которой были – мне помогла удержать в памяти имена своеобразная грамота, которую выдали нам, посетившим дом-музей Ленина, – мы с Мариной и – здесь все, кого ни назову, ныне покойные: Лев Кассиль с женой, дочерью великого Собинова, соседи по Ломоносовскому проспекту Геннадий Фиш с женой, впоследствии замечательным редактором в журнале «Дружба народов», Татьяной Аркадьевной Смолянской (благодаря ее стараниям выйдет там через десять лет мой роман «Магомед, Мамед, Мамиш»), Юрий Трифонов с женой, вскоре трагически погибшей (а ему буду обязан через вторую его жену-редактора выходом много лет спустя в той же, как его роман «Нетерпение», серии «Пламенные революционеры» романа «Фатальный Фатали» в сокращении под названием «Неизбежность»); Арсений Тарковский, Марк Лисянский… – в моем блокноте записаны тогдашние телефон и адрес Леона, а от его имени стрелочка к фразе – о чем говорили: «серьезное отношение к размеру, ритму, рифме».

Хочу особо отметить тогдашнее – всегдашнее – гостеприимство Леона, разрушающее расхожее представление, что французы прижимисты: мы были не первые писатели, кого он, в сущности, ни с кем из нас толком не связанный, пригласил к себе, тратил время, энергию, усилия, а порой и валюту, движимый желанием сделать достоянием французов русскую литературу11.

В небольшой тогда квартире Леон выделил специальную комнату с выкрашенными белой краской стенами под «музей автографов», и каждый писатель из СССР оставлял фломастером свой автограф на стене; комната была названа «маленьким ЦДЛ», стены которого в те годы пестрели разного рода автографами, стихотворными байками, вроде: «О, молодые, будьте стойки / При виде ресторанной стойки» или: «Если тебе надоел ЦеДеэЛ, значит, и ты ему надоел», двустишие с рифмой «съев тушонку» – «Евтушенко»; были, кстати, в ЦДЛ и карикатуры, в частности, знаменитого впоследствии Бахчияна, напомню его оригинальные призывы, обыгрывающие расхожие «лозунги»: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!», «Гробовая доска почета», «Кремль-брюле»… Рядом с подписями Кирсанова, Ахмадулиной, Рождественского, еще кого-то мы оставили свои автографы.

Очевидно, Абидин Дино успел рассказать обо мне Леону, иначе б он не предложил встретиться со старшим своим колле-гой, известнейшим востоковедом-тюркологом, профессором Луи Базеном. Встреча, благодаря Леону, состоялась на Елисейских полях в последний день нашего пребывания в Па-риже.

Был изумительно ясный день, ощущение чистоты, свежести и красоты, немыслимые запахи духов и кофе, мы сидели на скамейке и долго говорили на азербайджанском, он превосходно его знал и, довольный, рассказывал о только что завершенном переводе непосредственно с языка оригинала на французский всех комедий Мирзы-Фатали Ахундова в серии «Кавказская коллекция», а потом – я во время беседы чем-то заинтересовал, видимо, его – неожиданно предложил: «А смогли бы, если пригласим, приехать к нам в Сорбонну, в Институт Восточных языков с лекциями по азербайджанской литературе?»

Приняв это за жест гостеприимства увлеченного Востоком француза, я благодарил его, понимая, что предложение, лестное для меня, несбыточно. Что было дальше – история трагикомическая, но об этом – потом.

Через год, осенью 1967-го, Леон приехал в Москву по приглашению Союза писателей СССР на переводческое совещание12, я предложил ему поехать в Баку из Еревана после участия в юбилейных торжествах 70-летия великого армян-ского поэта Егише Чаренца (за каждого иностранного писателя шла «борьба» – приблизить к своей литературе).

Леон часто тогда приезжал в Москву, Союз писателей СССР считался с ним, лелеял, как одного из крупных, а главное – перспективных переводчиков русской поэзии на французский, к тому же – друг Луи Арагона, коммунист, вскоре даже был за заслуги в области русской литературы награжден орденом «Знак почета».

Потом, когда в 1968-м загрохотали по Праге советские танки, Луи Арагон и Леон Робель осудили эту акцию, и наши власти (неизвестно, кто кем управлял: кегебе – Политбюро или Политбюро – кегебе) надолго закрыли путь Леону в СССР.

Посещение Еревана и Баку в значительной мере предопределило, как теперь мне кажется, последующие творческие пристрастия и ориентации Леона – он обратил внимание, оставаясь верным русской поэзии, на национальные литературы, прежде всего – «русских нерусских» писателей: мало кто по сей день задумывается у нас над этим уникальным явлением, возникшим в Советском Союзе и как бы оказавшимся за бортом русской литературы, а ведь это в ней мощный пласт!..

Не ведая тогда про «литературоведческое» понятие «подстрочник», Леон помыслить не мог перевода не с языка оригинала, и в этом смысле вполне были подходящи для перевода с оригинала русскоязычные национальные писатели.

Я, разумеется, желал приобщить его (пока за рубежом не признают – не признают и здесь) к переводу азербайджанской поэзии и надеялся, что личные контакты с ним моих земляков – поэтов – вполне послужат этим намерениям: какая литература не жаждет прозвучать на иностранном языке, тем более – французском (всем памятен триумф Чингиза Айтматова с легкой руки француза Луи Арагона: с «национала» киргиза, писателя русского по языку и нерусского этнически, и возник, как представляется, интерес в мире к национальным литературам).

В течение какого-то времени «национальная литература» воспринималась с некоторой долей снисхождения как вроде бы второго ряда. Яркие русскоязычные «националы» разбили эти расхожие представления. Более того: русские нерусские писатели оказали существенное влияние на «чисто» национальных писателей, внесли в их ряды состязательность, пробудили художественный потенциал литератур, заложили традиции критического отношения к «национальной» реальности.

В СССР редко кто переводил национальную поэзию и прозу с оригинала, чего не скажешь о славной русской школе перевода… Во Франции переводили, так сказать, по старинке, с языка, ведомого переводчику; помню, Леон не соглашался упорно, к моему недоумению, я даже обижался, переводить с подстрочника на французский неплохих наших поэтов, к примеру, Бахтияра Вагабзаде.

У меня хранится образчик «художественного» перевода здравствующего ныне известного русского поэта, фамилию называть не буду, стихов Расула Рзы с подстрочника (показывал Леону): «перевод» свелся к тому, что он слегка мой подстрочник отредактировал, причем не удосужился даже напечатать перевод на отдельном листке – записал поверх подстрочника: домогаетесь, мол, моего перевода – расшифруйте и напечатайте.

А с Бахтияром, я рассказывал Леону, «подстрочный» казус случился: вдруг звонит мне поэт из Баку, умоляет срочно сделать подстрочник стихотворения, которого у него еще нет, но непременно напишет, «я дам идею, додумай и присочини от себя, строфику мою знаешь: «Правда» просит стихи на «сельскую тему» (публикация там – как получение высокого ордена), переводчик ждет» (это сосед мой, покойный Анисим Кронгауз, сын его Максим – высокопрофессиональный лингвист), и я, восприняв это как само собой разумеющееся, сочинил что-то про поля бескрайние, юную трактористку, горизонт цвета персика, облачко, стремящееся тенью защитить девушку-труженицу от знойного солнца, ведь столько еще работы!.. С «подстрочника» был осуществлен «художественный» перевод, явился курьер из «Правды» и забрал.

Не в обиду кому будь сказано, но есть национальные поэты среднего уровня, которые, неплохо зная русский, с выдумкой составляли подстрочники своих не существовавших в оригинале стихов; отработаны были пути выхода на поэтов больших, знаменитости обогащали находками подстрочник, придавая ему соответствующую форму, а потом, следуя уже существующему переводу, национальный поэт подгонял под него оригинал.

Такое наблюдалось в прозе тоже, но там сюжет или психологическое состояние героев устно обговаривались с автором, переводчик дорабатывал в меру своего таланта, расширял, уточнял оригинал, и перевод в этом случае объявлялся, обретая новый статус, «авторизованным», а потом эти изменения автор вносил в свой оригинал. Так что работала четкая система: большая, так сказать, фабрика чеканила переводы национальных литератур на русский язык.

При этом подчеркну, что многие истинные русские писатели, кому трудно было публиковаться в те годы, назову Семена Липкина (он очень даже разбогател на великолепных переводах классиков восточных литератур) и Арсения Тарковского (в 40-е перевел огромную поэму Расула Рзы «Ленин», удостоенную Сталинской премии, она хорошо издавалась), переводами кормились: и авторам, и переводчикам платили неплохие гонорары.

Впрочем, из моих умозаключений вовсе не следует, как пытаются представить некоторые ретивые ниспровергатели всего и вся советского, что знаменитых национальных классиков сотворили русские писатели, мол, никакого Джамбула или, к примеру, Сулеймана Стальского, названного М. Горьким «Гомером XX века», не было, это-де пропагандистские мифы, дабы подтвердить «значение ленинской национальной политики» в возрождении национальных литератур.

И что даже Расул Гамзатов таким великолепным поэтом, каким мы его знаем, «сделан» русскими переводчиками…

Я решил однажды в порядке эксперимента сравнить «подстрочники» и «переводы» Гамзатова, попросил студента-аварца, который у меня в Литературном институте учился, сделать подстрочник, но он вдруг – в свете блуждавших слухов – испугался, решив не ввязываться в эту непонятную затею. Обратился к переводчикам Якову Козловскому и Науму Гребневу, моим приятелям, мол, так-то и так, хочу в целях научных сопоставить перевод с подстрочником… – последовали отказы, дескать, не хранят подстрочники. Но… нашелся другой студент-аварец, к нему я подступался долго, чтоб не спугнуть, и вот – в моих руках два подстрочника, а параллельно к ним переводы Я. Козловского и Н. Гребнева… И то и другое демонстрирую на лекциях МГУ как пример того, что, если перед нами большой поэт, то образную его систему в полной мере не передать – хотя бы приблизиться к нему, хоть частично выразить.

Вот подстрочник Р. Г.:

Разве после смерти Махмуда (поэт-лирик) не влюблялись горцы? / Нет же песен, заставляющих гореть сердца. / Разве после Шамиля не было войн? / Нет же военных вестей настоящих.

Влюблялись горцы, зачем говорить напрасно? / Муи (возлюбленная Махмуда) не надо похищать – она сама идет. / И войны были, зачем говорить напрасно? / Но кинжалы уже просят мира.

А вот перевод Я. К.:

Махмуда песни будут жить, покуда / Неравнодушен к женщинам Кавказ. / Но разве после гибели Махмуда / Любовных песен не было у нас?

Нет, песни есть пленительного лада, / Еще какие песни о любви! / Но только горцу похищать не надо / Печальную красавицу Муи.

Многие яркие образы оригинала, увы, исчезли в переводе, который в целом воспринимается как поэзия, но стихи профессионально подогнаны как бы под среднерусское поэтическое видение горцев-кавказцев. То же и с тем же конечным результатом я проделал с оригиналом и переводом стихов Кайсына Кулиева, тут мне подстрочник был не нужен: балкарская литература – тюркская, мне знакома, сохранила, кстати, праязыковые корни… Именно в ответ на такого рода «слухи» Р. Гамзатов обратился к прозе, создал свой замечательный «Мой Дагестан», тут уж за него не сочинишь.

Говоря о подстрочнике, хотел бы на основе прочитанного у Леона Робеля сформулировать некоторые его мысли не столько по теории художественного перевода, сколько об условиях, необходимых для практики перевода с подстрочника, тем более что такой опыт не чужд ему: готовил к изданию «Антологию чувашской поэзии» на французском по подстрочникам, выполненным Геннадием Айги, можно думать, добротно.

Первое из условий – знать историю народа; второе — иметь представление, как развивалась национальная письменность; третье – знакомство с некоторыми чертами стихосложения, языка; четвертое – прослушать звучание, мелодию оригинала, даже видеть печатный его облик; пятое – не ограничиваясь русским подстрочником, заглядывать часто в словарь. И все это для того, чтоб чуточку приблизиться к постижению загадок национальной души, культуры, поэзии.

Но и этого мало: «по-настоящему разобраться в некоторых вопросах поэтики можно только на основе очень разнообразных языковых и поэтических материалов». Робеля привлекают характеристики национального чувашского (это и к моей, азербайджанской, литературе относится, также тюркоязычной) текста. Это:

– большая вариативность при жесткой каноничности (семисложник; у азербайджанцев – еще и одиннадцатисложник);

– роль аллитерации («доминанта или подчиненный момент?» – встает вопрос; думается, и то и другое плюс состязательность между поэтами в виртуозности как форма бытования поэзии в жизни народа);

– обилие «языковых жестов» (термин Е. Д. Поливанова);

– очевидно неоднозначная роль кратких гласных, не всегда реализующих слоговую позицию в стихе (можно предположить, что такие «двойственные» элементы необходимы в любой стиховой системе);

– гармония гласных (в тюркских языках – «aheng ganunu», «закон гармонии», у турок неологизм «uygun sesler», «согласованные звуки»).

«Богатый материал для теоретических размышлений дает также переход от силлабики к силлаботонике, при очень ясных и обозримых обстоятельствах: общая закономерность?» – это именно «закономерность» и относится ко всем тюркским языкам; «роль исключительной личности (Сеспель)?» – и в азербайджанском немало на сей счет экспериментов (того же поколения «классиков» Мюшфик, Расул Рза); «давление извне? двуязычие? культурная необходимость?» – и размышление: «Тут есть над чем подумать. Не менее сложны вопросы ритмического перевода: как заставить французскую силлабику звучать «экзотически»?»

И, наконец, точно замеченная «эстетика естества», включающая характерные для подлинного искусства, в том числе для чувашской классики, фольклора, свежесть видения и энергию воображения, символику, которая складывалась веками и при использовании которой можно «запросто переходить из мира живого в мир мертвых, из мира человеческого в мир животный и даже растений, восходить на небо и проникать в земные недра…»13.

Эти мысли могут послужить отправной точкой для иссле-до-ваний по поэтическому языкознанию, теории и практике перевода. Они не только «научные», но и этические – когда Леон пишет, что «переводчиком достоин называться только предельно честный человек, который хочет объективно и честно оценить другой народ, его культуру, его тексты и передать их как можно полнее, учитывая, что это необходимо для собственного языка, для расширения его возможностей. Ни одна литература не развивалась без переводов, многие поэтические формы возникли только через перевод. Именно сегодня предельно честный творческий труд переводчика просто необходим»## Леон Робель: надо уточнить вопрос // Газета «Сегодня», 16 мая 1996.

  1. Этот твой дом много лет назад лаконично описала Эльза Триоле в письме к сестре: «необыкновенный вид, небо, огни, все в стекле и комфорте». Эта (с. 525) и последующие цитаты: Лиля Брик – Эльза Триоле. Неизданная переписка (1921 – 1970). М.: Эллис Лак, 2000.[]
  2. Современники о нем: В. Хлебников: «Дышет небо диким матом / Что восходит звука атом!»; Б. Шацман: «Россия корчится как Кручёных»; В. Маяковский: «Кручёных – БУКА русской литературы. Истинный паэт, разрабатывающий слово!»; К. Чуковский: «Кручёных – вся наша эпоха… грандиозен и грозен!»[]
  3. Прочту в письме Лили Брик к сестре (январь 1966 года. – с. 471), что исполнилось 80 лет Кручёныху (склоняет фамилию), а в 68-м: «Похоронили Кручёных (не склоняет уже, потому что – «неодушевленный»? – Ч. Г.). Было много цветов. Он – последний. Тяжко» (с. 557).[]
  4. »Неужели на Евтушенко и Вознесенском, – пишет Э. Триоле сестре, – свет сошелся и оборвалась русская поэзия? Неужели нет ничего нового, молодого? Ведь парням за тридцать! Какие же это молодые поэты – это почти уже немолодые» (с. 493). []
  5. Из 1-го сборника: Бурич Владимир. Тексты. Стихи, удетероны, проза. М.: Советский писатель, 1989. С. 15, 112. («Удетерон»- термин, придуманный В. Б., не обозначен в «Литературной энциклопедии терминов и понятий», 2001. Тип строк, приведенных выше.)[]
  6. Первая книга Музы Павловой – сборник стихов «Полосатая смерть» – вышла в Ереване в 1943-м, а вторая – сборник пьес – 25 лет спустя в Праге, в год ввода туда войск «Варшавского договора». Пьесы ставились в Париже, Осло, Стокгольме, Рейкьявике, Лозанне. У нас стали издаваться лишь в годы перестройки, а первый сборник пьес, «Балаган на площади», – в год развала СССР.[]
  7. Став вдовой, Надя Леже подарила Советской власти картины мужа, получив гектар земли в Переделкине, построила (аж кирпичи привезла из Франции) шикарный дом, который после ее смерти наследники продали монументалисту «всех времен и народов» Церетели.[]
  8. Нынешние студенты филфака МГУ, где и нынче профессорствую, не знают ни про школу, ни о поэме А. Вознесенского «Лонжюмо».[]
  9. Акпер Бабаев так и не смог, не дожив до развала СССР, поехать в страну профессионального интереса – Турцию: запрет райкома партии «из-за связи (это в досье. – Ч. Г.) с иностранным писателем» – речь шла о Назыме Хикмете, незадолго до смерти в 1962-м ставшем членом СП СССР и принявшем советское гражданство.[]
  10. В извещении об открытии выставки 2 февраля – справка Сергея Юткевича. Забавно сегодня читать, что «вход по членским билетам Союза писателей», что еще в 20-е годы Абидин Дино «восставал» искусством «против канонов исламизма» – это считалось показателем прогрессивности (и надежности).[]
  11. Год спустя после нас в Париж приехал Булат Окуджава, и Леон Робель был, о чем Б. О. вспомнил позднее в путевом очерке-рассказе «Около Риволи, или Капризы фортуны», его переводчиком, добился выпуска его пластинки в Париже, помог получить за нее хороший гонорар. []
  12. Переводческая жизнь в СП СССР кипела, помимо выездных переводческих совещаний затевались конкурсы на лучшие (по подстрочникам) переводы национальных поэтов на русский язык, работали жюри, выдавались премии, выходил научно-творческий сборник «Мастерство перевода» и т.д.[]
  13. Цит. по: Робель Леон. Крыло и туча. Стихи / Перевод Геннадия Айги // Книга в газете «Молодой коммунист». Чебоксары, 1988. Вып. 6. С. 6 – 7.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2006

Цитировать

Гусейнов, Ч. Русскость нерусских / Ч. Гусейнов // Вопросы литературы. - 2006 - №2. - C. 223-261
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке