Не пропустите новый номер Подписаться
№1, 2016/Хроники

«Озорник» М. Горького в рецепции В. Шукшина. Публикация и комментарии П. Глушакова

В программу подготовки второкурсников режиссерского факультета ВГИКа входило написание так называемой экспликации, то есть авторской разработки будущего спектакля или фильма. Студенты получали определенные задания или в некоторых случаях сами предлагали произведения, выбор которых уже достаточно показателен и дает материал для художественных предпочтений. Василий Макарович Шукшин выбрал для работы рассказ М. Горького «Озорник», не входящий в число самых известных произведений[1]. Рассказ привлек Шукшина «босяцкой темой», постановкой проблемы русского национального характера, образом «чудака» и мотивом поиска смысла и справедливости человеческой жизни. К этому времени Шукшин и сам уже разрабатывает близкие темы в ранних прозаических опытах[2].

По свидетельству В. Коробова, специально интересовавшегося такого рода студенческими работами будущего писателя и имевшего возможность общаться с преподавателем ВГИКа И. Жигалко[3],

выбрав для учебной «площадки» рассказ Горького «Озорник», Шукшин заполнил половину ученической тетрадки не столько режиссерской экспликацией рассказа, сколько своими размышлениями об «озорниках», «чудаках», «непутевых», об их месте в «общем потоке жизни». Но в целом режиссерско-актерская работа над «Озорником», над образом Николки Гвоздева, выкидывающего в виде протеста против своего существования разные «штучки», — в целом эта работа студенту Шукшину не удалась. Показал он Ромму только отрывки. «Думаю, — писала Жигалко, — что «Озорник» не получился по двум причинам: тема людей, по-разному «шагающих по дороге жизни», среди которых есть «озорники», есть «чудаки» и «непутевые», еще не созрела в творчестве Шукшина, придет он к этой теме позднее, через литературу; как режиссер Шукшин еще не был подготовлен к решению такой сложной темы»[4]. Согласимся с этим, но порадуемся и удивимся самому факту: Василий Макарович задумался над такими героями еще в 1955-1956 годах [Коробов: 228].

Текст режиссерской экспликации горьковского рассказа до сих пор хранился в личном архиве Жигалко, и таким образом это раннее, во многих отношениях еще ученическое, вторичное произведение Шукшина находилось вне поля зрения читателей и литературоведов. Между тем шукшинский «Озорник» в некотором роде является важным звеном в еще только формирующейся поэтике писателя. Обратим внимание, что — сознательно или нет — в тетради, отданной на суд Ромма, автор уверенной рукой написал «Шукшин. «Озорник»», тогда как другие студенты указывали авторов «перерабатываемых» произведений, а значит, в творческом сознании писателя эта всего лишь режиссерская переработка означала нечто большее. Многие темы, мотивы и образы этого обязательного студенческого сочинения перейдут в зрелые рассказы и повести Шукшина, станут непременными элементами его эстетических построений.

Не останавливаясь специально на сложной и все еще дискуссионной теме «Шукшин и Горький»[5], заметим, что влияние классика русской литературы выражалось прежде всего в образах необычных людей, героев с чудным характером и неординарной судьбой, вечных искателей истины. Это, конечно, привлекало Шукшина. С другой стороны, ему не могли импонировать некоторые взгляды пролетарского писателя, в частности его критика крестьянского мира, особого социокультурного явления русской деревни. Показательно, что, создавая в рабочих записях своеобразный конспект истории русской литературы, Шукшин перечислил десятки имен классиков и писателей второго ряда, но ни разу не упомянул Горького, и такое «зияние» весьма красноречиво (подробнее об этом см.: [Глушаков 2012]).

Несмотря на то, что Шукшин совершенно лишен однозначного любования крестьянской «вселенной» (в чем заключалась суть его критического диалога, например, с автором «Лада» В. Беловым), спор с Горьким проходит не по линии эстетического, а в области идеологической: судьба русского крестьянства 20-30-х годов ХХ века воспринималась Шукшиным однозначно трагически, и во многом следуя за горьковскими построениями в области изображения деревенской действительности, шукшинская поэтика вступала в противоречие с этическими установками пролетарского писателя.

Не без влияния Горького в ранних произведениях Шукшина появляются мотивы, сюжеты и некоторые художественные детали, которые станут уже в зрелом творчестве прозаика усложняться, переосмысляться, но в той или иной мере останутся маркерами присутствия именно горьковской поэтики. Так, в «Озорнике» непосредственно заявлена тема, которая пройдет сквозь все шукшинское творчество: чудаковатость, инаковость, непохожесть «выломавшегося» из серой массы, неуемного и неприкаянного, чужого для всех, в том числе для себя самого героя. Здесь еще не используется слово «чудик», но явлена сама его генеалогия (находимая уже в горьковской поэтике): чудак — непутевый — озорник (о генеалогии «чудика» см.: [Глушаков 2009]).

Возможно, что именно в «Озорнике» Горького увидел будущий писатель основание частотного и чрезвычайно выразительного приема — шукшинский герой нередко находится в ситуации поиска диалога, в ситуации экзистенциального трагизма и непонимания, частично реализующейся в виде «псевдодиалога», некого вызова, провокации, порой разрешающейся драматично.

Например, в рассказе Горького:

Гвоздев присматривался к публике, ощущая в себе настоятельное желание потолковать с кем-нибудь <...> публика, несмотря на праздник и ясный весенний день, была почему-то хмурая и не отвечала на его общительное настроение, хотя он уже не раз заглядывал в лица людей, шедших рядом с ним, с добродушной улыбкой и с выражением полной готовности вступить в беседу.

Здесь могут быть упомянуты несколько шукшинских рассказов, но наиболее яркий пример — «Выбираю деревню на жительство»:

…была одна странность у Николая Григорьевича, которую он сам себе не сумел бы объяснить, наверно, если б даже захотел <...> В субботу, когда работа кончалась, когда дома, в тепле, ждала жена, когда все в порядке и на душе хорошо и мирно, он выпивал стаканчик водки и ехал в трамвае на вокзал. Вокзал в городе огромный, вечно набит людьми. И есть там место, где курят, возле туалета. Там всегда — днем и ночью — полно, дым коромыслом, и галдеж стоит непрерывный. Туда-то и шел прямиком Николай Григорьевич. И там вступал в разговоры.

Развитие сюжета («принуждение к диалогу», ситуация непонимания и неминуемый скандал) также имплицитно заявлено у Горького. У Шукшина параллель такого сюжета можно обнаружить в рассказе «Штрихи к портрету» и в некоторых других.

Возможно, в тексте горьковского рассказа почерпнул Шукшин название своего будущего произведения — повести-сказки «Точка зрения». В ней нарочито-демонстративно сталкиваются противоположные позиции, противоречие не снимается, а заостряется, выход из сложной ситуации разочарования в почвенническом мифе о народе не обнаруживается. Обозначена непреодолимость границ между социальными слоями якобы единого народа, драматичность актуальной для Шукшина темы диалога людей различных социальных и культурных страт. Весь этот клубок проклятых вопросов заявлен Горьким в диалоге Гвоздева и Дмитрия Павловича (отметим здесь аллюзию на «фирменную» шукшинскую нюансировку упоения спором, «срезание» соперника, мотив «крестьянской хитрецы», использование «риторического приема», ставящего собеседника в тупик):

— Митрий Павлович! Зачем точка зрения? Не с точки зрения человек человеку внимание должен оказывать, а по движению сердца. Что такое точка зрения? Я говорю про несправедливость жизни. Разве можно меня с какой-нибудь точки забраковать? А я забракован в жизни — нет мне в ней хода… Почему-с? Потому, что не учен? Так ведь ежели бы вы, ученые, не с точек зрения рассуждали, а как-нибудь иначе, — должны вы меня не забыть и извлечь вверх к вам снизу, где я гнию в невежестве и озлоблении моих чувств? Или — с точки зрения — не должны?

Гвоздев прищурил глаз и, торжествуя, посмотрел в лицо своего собеседника. Он чувствовал себя в ударе и выпускал из себя всю свою философию, придуманную в долгие годы своей трудовой, безалаберной и бесплодной жизни. Редактор был смущен натиском собеседника и старался определить — что это за человек и что ему возразить на его речь? А Гвоздев, в упоении самим собой, продолжал <...> Редактор задумчиво смотрел на него сбоку и молча соображал — что же сказать этому парню? Нужно сказать что-нибудь хорошее, правдивое и искреннее. Но у Дмитрия Павловича Истомина ничего нужного в данный момент не нашлось ни в голове, ни в сердце. Давно уже всякие идейные и выспренние разговоры по «вопросам» вызывали в нем чувство скуки и утомления. Он вышел сегодня отдохнуть, нарочно избегал встреч с знакомыми — и вот этот человек со своими речами. Конечно, в его речах, как и во всем, что говорят люди, есть некоторая доля правды. Они — любопытны и могли бы послужить очень интересной темой для фельетона <...> Редактор облегченно вздохнул, справедливо предполагая, что разговор окончен и Гвоздев уже не будет больше к нему приставать с вопросами… И вдруг он подумал:

«А что, как он побьет меня? Он — такой злой».

Герой Горького, мастер на все руки, самородок-изобретатель, конечно, многими нитями связан с изобретателями вечного двигателя, «деревенскими естествоиспытателями», рассматривающими в микроскоп колодезную воду. Однако поздний Шукшин пойдет дальше: его герои будут создавать проекты улучшения существующего мира, переустройства государства, станут неудобными читателями русской классической литературы, сельскими философами. Они, не «пробившись», как и герой Горького, в «другой мир», создают свою версию мировой науки и культуры, а «уличенные» в таком — с точки зрения окружающих — «недопустимом» деле, они, как и герой горьковского «Озорника», вынужденно играют «под простачка», надевая маску асоциальности и внекультурности.

Конечно, переоценивать влияние рассказа Горького на Шукшина не следует. «Острое желание наказывать людей» никогда не было нравственным кредо шукшинских «чудиков», скорее наоборот — это их «привилегией» является испытывать на себе «преобразующую силу бытия». Думается, что для Шукшина чужое, пусть и чрезвычайно любопытное, произведение стало только своеобразным предлогом для собственных построений, как публицистических, так и поэтических. Шукшин по сути мало что взял от сюжета Горького, а эпизод из детства Гвоздева и вовсе является «довоплощением», придумкой. Но все же главное сближение здесь очевидно: оно в болезненных поисках героем Николкой Гвоздевым смысла своего существования, в трагической и неизбывной разобщенности народа. Ненаходимость ответов на вызовы противоречивой действительности выражается в алогичности, асоциальности и выходе за пределы канонической культуры и поведенческого стереотипа. Трагическая «игра на грани» (здесь будет актуальна тема горьковских и шукшинских самоубийц), выход за эту грань (что однозначно отвергалось Горьким, видевшим в этом угрозу существованию культуры) — все эти проблемы исследовались молодым Шукшиным на материале рассказа «Озорник».

Ранний Шукшин, автор «Светлых душ», еще не проделал той сложной эволюции, которая приведет его к написанию, например, рассказа «Крепкий мужик». «Злой и умный» герой горьковского рассказа вызывает его интерес прежде всего своей «инаковостью», вызовом рутине жизни и мышления, но не рассудочностью поступков и уже как бы с детства закрепленной и остающейся неизменной недоброжелательностью характера. Формуле «злой и умный» Шукшин противопоставляет свою: правдивый и душевный.

Еще более сложное отношение у шукшинских «чудиков» к героям, озорничающим «просто так» (праздным гулякам, кутилам, проводящим время в ресторане; сюда же можно отнести и туристов, хором распевающих песни под гитару), то есть собственно «озорникам» (заигравшимся в детство шалунам). Так, герой рассказа «Чудик» Василий Князев раньше не был чужд озорству, в детстве мечтал быть шпионом[6], но теперь он «не уважал» две категории людей: продавцов («хозяев жизни» в терминологии Шукшина) и хулиганов, то есть злых, расчетливых озорников, чем-то напоминающих горьковского Гвоздева. Тут всего только шаг до демонстративно асоциальных шукшинских персонажей: преступников, воров, не лишенных некоторого «игрового обаяния»[7], но олицетворяющих в произведениях писателя безжалостный и безнравственный мир в его прямом и неприкрытом виде.

Думается, неслучайно такую негативную реакцию у Шукшина вызвал рассказ М. Горького «Челкаш» (см.: [Коробов: 40]), повествующий о заядлом пьянице и ловком воре. Можно предполагать, что образ Челкаша, в особенности такие его детали, как сходство с хищной птицей, необычайная худоба, «ястребиная» зоркость и «прицеливающаяся» походка, стали значимы для конструирования образа Губошлепа из «Калины красной». Губошлеп (отметим, что мы, как и в случае с Челкашом, так и не узнаем его настоящего имени) обладает «нечеловеческой зоркостью» («…весь ушел в свои глаза. Глаза горели злобой»), «весь он худой, как нож». А при встрече с Егором Прокудиным он первым делом отмечает изменившуюся походку своего бывшего приятеля, в которой больше нет воровской плавности и крадущейся притворной легкости, — Прокудин ступает тяжело, «по-мужичьи» увязая в земле, что вызывает у Губошлепа нескрываемую ненависть. Эта укорененность и естественность, отсутствие всяческой игры и позы у Егора противостоят «смертельной игре» предводителя воровской шайки.

«Игра» Губошлепа имеет также литературную основу: он изображает из себя Емельку Пугачева из «Капитанской дочки» в том эпизоде, когда «вор и самозванец» руководит расправой, сидя в креслах на крыльце комендантского дома: «Губошлеп вынул платочек и хоть запоздало, но важно, как Пугачев, махнул им». Сравним у Пушкина:

Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и отвечал твердым голосом: «Ты мне не государь, ты вор и самозванец, слышь ты!» Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком. Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице <...> через минуту увидел я бедного Ивана Кузмича вздернутого на воздух. Тогда привели к Пугачеву Ивана Игнатьича. «Присягай» — сказал ему Пугачев — «государю Петру Феодоровичу!» — Ты нам не государь, — отвечал Иван Игнатьич, повторяя слова своего капитана. — Ты, дядюшка, вор и самозванец! — Пугачев махнул опять платком, и добрый поручик повис подле своего старого начальника.

В отличие от пушкинского героя, Губошлеп этим сигналом всего лишь «санкционирует» пляску «барыни». Однако в финале повести он станет убийцей Прокудина, что можно рассматривать также в качестве определенной параллели к «Капитанской дочке»: выступая как «покровитель» Егора в начале произведения, Губошлеп, только играющий роль покровительствующего Гриневу Пугачева, не выдерживает нравственного сравнения с последним.

Открытая публицистичность сделанной Шукшиным режиссерской экспликации «Озорника», явственная заостренность именно на нравственных, экзистенциальных вопросах, поглощение нарратива авторской рефлексией, — все это не могло удовлетворить Ромма, требовавшего от своих учеников динамизма, действия, монтажных и формальных придумок, а не размышлений о вечных социальных, культурных и этических проблемах. В этой связи Ирина Жигалко вспоминала:

Многое встречало его (Шукшина. — П. Г.) сопротивление, и это «многое» включало в себя <...> основные элементы профессии кинорежиссера. За свою педагогическую практику не припомню, пожалуй, такого последовательного внутреннего сопротивления студента (именно внутреннего!) специфическим для кино способам раскрытия мира: монтажу и, соответственно монтажному видению (его Ромм всячески развивал у студентов), мизансцене (в лекциях, прочитанных студентам первого курса, то есть и Шукшину, — а лекции Ромма Василий всегда слушал внимательно, можно сказать, жадно — Михаил Ильич определил мизансцену как «главное режиссерское оружие, первое, основное»[8]). Этими и другими видами «режиссерского оружия» Шукшин в студенческие годы пользовался неохотно. В несколько упрощенном виде взгляд его на съемку можно определить так: достаточно установить аппарат, актерам хорошо играть перед ним, а все остальное от лукавого. Ромм его выслушивал, он выслушивал Ромма, но каждый оставался при своем [Коробов: 39].

Наставники Шукшина воспитывали в нем качества кинорежиссера, но не разглядели еще того, что на их глазах происходило формирование одного из самобытных русских прозаиков.

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2016

Литература

Азадовский К. М. Горький в «Архиве Ницше» // Литературная газета. 1996. 10 января. С. 6.

Басинский П. В. К вопросу о «ницшеанстве» М. Горького // Известия РАН. Серия лит. и яз. Т. 52. № 4. 1993. С. 26-33.

Белая Г. А. Художественный мир современной прозы. М.: Наука, 1983.

Белов В. И., Заболоцкий А. Тяжесть креста. Шукшин в кадре и за кадром. М.: Советский писатель, 2002.

Библиотека Льва Николаевича Толстого в Ясной Поляне. Библиографическое описание. Т. 1, ч. 1. А-Л: Книги на русском языке / Под ред. В. Ф. Булгакова. М.: Книга, 1972.

Бодрова Л. Т. Малая проза В. М. Шукшина в контексте современности. Челябинск: ЧГПУ, 2011.

Быстренин В. Озорник: Пьеса в 2-х картинах. Пенза: Политпросвет управления Уральского окружного военного комиссариата, 1919.

Всероссийский мемориальный музей-заповедник В. М. Шукшина: Фотоальбом. Барнаул: Алтайский дом печати, 2013.

Гельрот М. Ницше и Горький // М. Горький. Pro et contra. Личность и творчество Максима Горького в оценке русских мыслителей и исследователей. 1890-1910 гг. Антология. СПб.: РХГА, 1997. С. 381-429.

Гимпель С. И. Традиции Горького в творчестве Шукшина // Тенденции развития русской литературы Сибири в XVIII-XX вв. Новосибирск: Наука, 1985. С. 78-90.

Глушаков П. С. «Дети солнца» М. Горького и творческие поиски В. М. Шукшина // Шукшинские чтения. Феномен Шукшина в литературе и искусстве второй половины ХХ века. Сростки: ВММЗ В. М. Шукшина, 2004. С. 4-25.

Глушаков П. С. Об одной «ценностной параллели»: М. М. Бахтин и В. М. Шукшин // Шукшинский вестник. Вып. 1. Сростки: ВММЗ В. М. Шукшина, 2005. С. 4-8.

Глушаков П. С. Формирование концепции исторического романа и «разинский текст» Василия Шукшина // Творчество В. М. Шукшина: Язык. Стиль. Контекст. Барнаул: АГУ, 2006. С. 3-14.

Глушаков П. С. Еще раз о «Чудике» Василия Шукшина // Cuadernos de Rusistica espa…ola. Granada. 2009. № 5. P. 54-62.

Глушаков П. С. Тема «Шукшин и Гоголь» в исследованиях последних лет (к интерпретации рассказа «Забуксовал») // Przegled Rusycystyczny. 2011. № 1 (133). S. 24-31.

Глушаков П. С. К изучению семантики художественного текста Василия Шукшина // Slavia. №asopis pro slovanskou filologii. R. 81, s. 3. Praha, 2012. S. 277-282.

Глушаков П. Первые литературные опыты Василия Шукшина // Вопросы литературы. 2013. № 5. С. 347-380.

Елистратов В. С. Словарь языка Василия Шукшина. М.: Азбуковник; Русские словари, 2001.

Ермакова И. В. «Как жаль, что тебя нет с нами…»: Советские писатели о Горьком // Казань. 1998. № 4. С. 51-53.

Козлова С. М. Поэтика рассказов В. М. Шукшина. Барнаул: Алтайский ун-т, 1992.

Колобаева Л. Горький и Ницше // Вопросы литературы. 1990. № 10. С. 162-173.

Коробов В. И. Василий Шукшин. М.: Современник, 1988.

Куляпин А. И. Некрасов Н. А. // Творчество В. М. Шукшина. Энциклопедический словарь-справочник. Т. 2. Барнаул: Алтайский ун-т, 2006. С. 171-173.

Куляпин А. И., Левашова О. Г. В. М. Шукшин и русская классика. Барнаул: Алтайский ун-т, 1998.

Марьин Д. В. Примечания // Шукшин В. М. Собр. соч. в 9 тт. Т. 9. Барнаул: Барнаул, 2014. С. 147-225.

Неопубликованное письмо В. М. Шукшина к И. А. Жигалко // Шукшинский вестник. Вып. 5. Барнаул: Алтайский Дом печати, 2013. С. 60-67.

Осипова Н. О. Из наблюдения над прозой М. Горького и В. Шукшина // Наследие М. Горького и современность. М.: Наука, 1986. С. 111-120.

Песни русских поэтов. Т. 2. Л.: Советский писатель, 1988. (Библиотека поэта. Большая серия).

Равдин Б. Н. К проблеме «Горький и Ницше» // VI Тыняновские чтения. Тезисы докладов. Рига: Зинатне, 1988. С. 17-20.

Ромм М. Построение киномизансцены // Ромм М. Избранные произведения в 3 тт. Т. 3. М.: Искусство, 1982. С. 196-244.

Рыбальченко Т. Л. Дарение и дары в сюжетах рассказов В. М. Шукшина // Сюжетно-мотивные комплексы русской литературы. Новосибирск: Институт филологии СО РАН, 2011. С. 225-245.

Спиридонова И. А. Степан Разин Василия Шукшина // Русская литература. 1990. № 4. С. 18-30.

Шукшин В. М. Слово о «малой родине» // Шукшин В. М. Собр. соч. в 5 тт. Т. 5. М.: Panprint publishers, 1996. С. 111-117.

Шукшин В. М. Из рабочих записей // Шукшин В. М. Указ. изд. Т. 5. С. 219-239.

Шукшин В. М. Собр. соч. в 8 тт. Т. 8. Барнаул: Барнаул, 2009.

Цитировать

Шукшин, В.М. «Озорник» М. Горького в рецепции В. Шукшина. Публикация и комментарии П. Глушакова / В.М. Шукшин, П.С. Глушаков // Вопросы литературы. - 2016 - №1. - C. 301-324
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке