Не пропустите новый номер Подписаться
№7, 1990/Литературная жизнь

О повести А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича»; О рукописи А. И. Солженицына «В круге первом».. Публикация Л. Я. Рейнгардт

В «Новом мире»закончена публикация романа А. Солженицына «В круге первом». Читатели получили возможность узнать, что происходило на одном из островов ГУЛАГа – в секретной лаборатории («шарашке»), где репрессированные ученые занимаются подневольным интеллектуальным трудом. Их мучают жгучие нравственные проблемы: ведь результаты их открытий способствуют укреплению режима тотальной слежки. Как известно, произведение Солженицына автобиографично, написано на основе действительно происходивших событий. Их участники создали и собственные мемуары. В этом номере журнала мы публикуем отрывок из воспоминаний Льва Копелева «Утоли моя печали»(1981) (Копелев стал прототипом Рубина). Для публикации выбраны главы, рассказывающие о том времени, когда они вместе с Солженицыным работали на шарашке. Мемуары Копелева могут служить материалом к творческой истории романа Солженицына.

Публикуется и рецензия на роман, написанная Мих. Лифшицем. Михаил Александрович Лифшиц был одним из первых, к кому в 1961 году, по свидетельству А. И. Солженицына, обратился А. Твардовский с просьбой дать внутренний отзыв на поступившую в редакцию «Нового мира»повесть, которой суждено было стать всемирно известной под названием «Один день Ивана Денисовича». По просьбе А. Твардовского Мих. Лифшиц написал рецензию и на роман «В круге первом». Творчество А. Солженицына Мих. Лифшиц расценивал как поворотный момент в истории нашей литературы, возрождение той великш традиции, которая была растоптана официальным псевдореализмом и его властвующими покровителями. В отношении Мих. Лифшица к А. Солженицыну нет и тени конъюнктурности, ориентации на привходящие моменты текущей литературной и общественной жизни, на порождаемые последней мифы и соблазны моды. Мих. Лифшица интересует прежде всего то реальное, что сказалось, что нашло свой голос в произведениях писателя: художественное содержание, несводимое к идеологии, хотя и зависимое от нее.

Однако идеология тоже играет существенную роль в делах литературных: реакция А. Солженицына1на внутреннюю рецензию Мих. Лифшица о романе «В круге первом»(вторая редакция) свидетельствует о том, что для писателя его идеологические пристрастия оказались важнее существа дела. Впрочем, диалог Мих. Лифшица с А. Солженицыным принадлежит истории. Оставим же за ней право окончательного суда.

Редакция считает, что публикуемый ниже отзыв Мих. Лифшица на повесть «Один день Ивана Денисовича», его рецензия на роман «В круге первом»и воспоминания Л. Копелева представляют серьезный интерес для тех, кто стремится понять трагическое время, избравшее одним из главных своих свидетелей, жертв и обвинителей писателя А. Солженицына.

Мих. ЛИФШИЦ

О ПОВЕСТИ А. И. СОЛЖЕНИЦЫНА «ОДИН ДЕНЬ ИВАНА ДЕНИСОВИЧА»

Мне кажется, что только человек, у которого совесть заросла диким мясом, может пройти равнодушно мимо этого произведения. В нем есть нечто большее, чем литература. Но это не жалоба, а спокойное и глубоко взвешенное изображение трагедии народа. Где написано, что великие испытания, из которых складывается история, могут происходить только от внешнего угнетения, войны, голода, эпидемии? Это было бы слишком просто. Рассказ бригадира Тюрина, в котором я вижу кульминационный пункт всего повествования, объясняет нам, что это не так. Здесь целая философия истории.

Мне нравится, что автор не изображает никаких чрезвычайных ужасов. Он никому не подражал, но его Иван Денисович как будто вышел из произведений классической русской литературы, чтобы жить в наше время. На этого «работягу»можно положиться, и он многому может научить – более важному, чем то, что можно извлечь из произведений Хемингуэя и Камю. Как ни тяжело все, что описано в повести «Один день…», она вызывает не сомнение, а прилив мужества. Мне она напомнила слова Энгельса, обращенные к русскому народнику Н. Даниэльсону, которые я привожу в плохом переводе Политиздата: «Великая нация, подобная вашей, переживет любой кризис. Нет такого великого исторического бедствия, которое бы не возмещалось каким-либо историческим прогрессом. Лишь modus operandi (способ действия) изменяется. Пусть же исполнится предопределенный жребий!»

Много нужно было бы написать, чтобы перечислить все замечательные черты реальности, как бы врезанные ножом мастера-художника в его небольшое произведение. Но я не могу пройти мимо чисто литературной стороны. Эта повесть – убедительный пример того, как большая правда переходит в множество малых правд, именуемых художественной формой. Автор также умен и глубок в своей психологической живописи и в своем выборе каждого слова, как и в общем взгляде на жизнь.

Было бы преступлением оставить эту повесть ненапечатанной. Она поднимает уровень нашего сознания. Советская власть от этого не пострадает, а только выиграет.

* * *

О РУКОПИСИ А. И. СОЛЖЕНИЦЫНА «В КРУГЕ ПЕРВОМ»

Получив возможность прочесть новое произведение А. И. Солженицына, я не сделал себе жизнь легче. И это понятно – в чем же тогда значение настоящей литературы, если она не в силах потрясти нас, выбить из колеи? Роман Солженицына производит сильное впечатление прежде всего как неотразимый человеческий документ, написанный с полной достоверностью. Не знаю, когда сие будет напечатано, но когда бы то ни было, все равно – книга Солженицына имеет непреходящее значение как литературное свидетельство о самых сложных, трагических, богатых содержанием фактах современной эпохи. Эти факты должны иметь своего летописца, и они нашли его.

Читая роман «В круге первом»видишь перед собой вторую половину жизни, прожитой нами до 1953 года, ее изнанку, а без того все остальное не полно, не достоверно. Спускаясь вниз по ступеням ада, мы узнаем много реальных подробностей, освещенных опытом умного и глубокого человека. А. И. Солженицын умеет создать обаятельные человеческие характеры, он делает своих героев интересными для нас в умственном отношении, не сочиняя никакой «романтики». Нельзя требовать от Солженицына, чтобы он писал о тех, других людях, которые мучают первых, без страсти, но он по-прежнему сдержан и занят больше самой машиной, чем изображением злодеев. Последние у него – обыкновенные люди, которые могут быть и «змеями», если выходит, что ползать легче, удобнее и даже будто почетнее, ибо у них есть возможность думать, что ползают они и жалят других во имя великого дела, снимающего с отдельного лица всякую ответственность.

А. И. Солженицын является мастером переломных, значительных положений, освещающих все остальное в книге и далеко за ее пределами. Такова, например, в романе сцена беседы между Нержиным и дворником Спиридоном. Здесь автор как нельзя более далек от того недостатка, который ему приписывают, – у него нет ничего похожего на идеализацию мужицкой патриархальности. Эта беседа дает нам ключ ко многим явлениям нашей послеоктябрьской истории. Наконец, особенно характерно для А. И. Солженицына то, что связывает его с русской литературой XIX века, – неподкупная нравственная постановка вопроса о жизни человека в обществе ему подобных.

С этой именно точки зрения мне придется изложить здесь некоторые мои претензии к автору, потому что они есть. Не то чтобы я хотел учить его. Мне впору самому учиться у такого писателя, как Солженицын. Но пусть он представит себе обыкновенный разговор в стенах описанной им шарашки, разговор свободный от каких бы то ни было внешних и принудительных аргументов. За мною таких аргументов нет, по причинам, которые нечего здесь объяснять.

Я принимаю постановку вопроса, данную Солженицыным в его романе. Нужно еще раз подумать над собственной жизнью, проверить свои поступки. Я сделал это – докладывать о результатах, конечно, не буду, так как речь идет не обо мне. Но, принимая постановку вопроса о добре и зле в кипящем потоке прожитых нами дней, я вижу, что автор не доводит ее до конца. Между тем он должен довести ее до конца, чтобы его произведение было также до конца художественным, как «Иван Денисович». Я понимаю, что эта задача здесь шире и сложнее, чем в первой лагерной повести А. И. Солженицына.

Начну с более частного случая. Вторая фигура романа после Нержина, вторая по тому вниманию, которое ей уделяет автор, – это фигура Рубина. В моих глазах она как бы двоится. Трудно решить, кто он – трагическое лицо, коммунист, продолжающий верить в свою идею несмотря на все, что обрушила на него реальность сталинской эпохи, или это смешной и претенциозный болтун.

Автор местами настаивает на трагизме Рубина, он подтвердил серьезность этой фигуры сценой прощания с Нержиным. Между тем по содержанию своих речей и поступков, не говоря уже о манере держаться, – Рубин ничтожен. Чувствуется, что реальный прототип скорее таков, а все остальное – от желания поднять его на известную высоту.

Непонятно, переживает ли Рубин серьезный кризис и духовно растет в тюрьме, как Нержин, или это пустышка, вчерашний сверхортодокс, завтрашний либерал. Почему после 1937 года, после войны он один не знает сомнений в своем доверии к Сталину, один считает себя обиженным в результате судебной ошибки, не чувствуя даже неловкости перед другими, которые, значит, сидят за дело? Рубин – это единственный коммунист шарашки, все остальные – беспартийные инженеры. Не означает ли это, что сталинское неправосудие в самом деле совершило ошибку, упрятав Рубина в тюрьму, где более натурально сидеть беспартийным?

  1. А. Солженицын, Бодался теленок с дубом, Париж, 1975, с. 98.[]

Цитировать

Лифшиц, М. О повести А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича»; О рукописи А. И. Солженицына «В круге первом».. Публикация Л. Я. Рейнгардт / М. Лифшиц // Вопросы литературы. - 1990 - №7. - C. 74-83
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке