Не пропустите новый номер Подписаться
№1, 2016/За рубежом

Фетиш, или Традиция метаморфоз в рокайльном романе

Клод-Проспер Жолио де Кребийон (обыкновенно Кребийон-сын; 1707-1777) вошел в число французских писателей «первого ряда» буквально в последние десятилетия, долгое время его творчество не привлекало внимание ни массового читателя, ни литературоведов и он оставался в тени своего известного отца, Кребийона-отца, французского драматурга-классициста, соперника Вольтера.

Отношения с отцом у Кребийона, рано (в 4 года) потерявшего мать, складывались непросто, недаром Кребийон-отец как-то заметил, что сын — одно из худших его творений. Кребийон-младший учился у иезуитов в Коллеже Людовика Великого, отказался от карьеры священника, избрав литературное поприще, рано стал завсегдатаем различных парижских салонов, в 1744 году встретил англичанку Марию-Генриэтту Стаффорд, женившись на которой в 1748 году, обосновался в Сен-Жермен-ан-Лэ. Их сын, родившийся от этого союза в 1746 году, умер в 1750 году. После смерти старшего Кребийона (1756) Кребийон-младший благодаря протекции госпожи де Помпадур получил в наследство должность Королевского цензора и переехал в 1759-м в Париж, где и жил вплоть до кончины в 1777 году. Перу Кребийона-сына принадлежит чуть более десятка романов[1] (на протяжении 40 лет своей творческой активности он хранил верность именно этому жанру), в которых всегда описываются одни и те же ситуации. Нет в них ни эпической панорамы действительности, ни самого устремления к системному анализу происходящих событий. В центре произведений, сосредоточенных исключительно на любовной (часто весьма обильно сдобренной фривольными намеками) тематике, оказывается описание некоторых особенностей (скорее даже «мелочей», частностей) аристократического образа жизни в позднеклассическую эпоху, которые для исследователя литературного процесса (и шире, нововременной европейской культуры) представляют поистине бесценный материал. Впрочем, для исследователя, интересующегося историей литературных форм, в частности — становлением жанра романа, творчество Кребийона также бесценно, ибо предоставляет возможность разглядеть, как из романа XVI-XVII веков в его сервантесовском или пикарескном вариантах вырастает классический сентименталистско-реалистический роман в тех формах, которые остаются актуальными и востребованными до сих пор.

Кребийон-сын и его романы стали объектом пристальной литературоведческой рефлексии только в середине XX века, хотя еще в XVIII столетии его фривольное творчество иногда воспринималось как развлечение интеллектуальное. Так, в «Моральных безделицах» аббата Куайе, вышедших в Лондоне в 1754 году, упоминаются кребийоновы романы «Шумовка, или Танзай и Неадарне» и «Софа», при этом довольно язвительно указывается, что они были обнаружены у одного солдата, который считался интеллектуалом. Несмотря на некоторые положительные отзывы (в том числе Стендаля, в трактате «О любви» назвавшего Кребийона одним из самых ярких психологов), репутация Кребийона-сына, в сущности, практически не менялась на протяжении XVIII, XIX и первой половины XX столетий. Он воспринимался чаще всего как весьма неприличный автор, хотя в действительности шумный скандал, связанный с литературным трудом, у Кребийона был один — после публикации романа «Софа», ставшего, собственно, и последним большим успехом писателя. Обстоятельства публикации «Софы», долгое время циркулировавшей в списках по всей Европе, до конца не выяснены; есть предположение, что Кребийон сочинял роман не для массового читателя, а исключительно для подношения Фридриху I Прусскому, через которого, очевидно, в конце 1730-х годов о романе узнал и Вольтер (оставшийся в восхищении), а впоследствии и вся читающая Европа[2]. Публикация романа вызвала внушительный резонанс, в безнравственности Кребийона упрекали и Ретиф де Ла Бретон, и Лагарп, и даже, что сейчас нам кажется и вовсе невероятным, маркиз де Сад, не говоря уже о придерживавшихся более традиционной морали литераторах. Позднее, в 1763 году, Ф.-М. Гримм размышлял на страницах прессы по поводу «Случая у камина»:

Кстати, этот отпрыск Кребийона и сейчас, в возрасте далеко за пятьдесят, предстает молодым человеком <...> Юношеским пылом хотя бы можно объяснить и простить излишние вольности, но как воспротивиться презрению, направленному на человека, который всю свою жизнь писал, оскорбляя нравы, грязненькие свои произведеньица и находил вдохновение лишь в юношеском разврате и испорченности[3].

Жан-Франсуа Лагарп, автор знаменитого «Курса древней и новой литературы», созданного в самом конце XVIII столетия, отзывался о Кребийоне-сыне и вовсе пренебрежительно: «…было бы смешно испытывать почтение к такому примитивному таланту, заключавшемуся в приукрашивании нечистот» [Cazenobe: 27]. В XIX столетии Кребийона воспринимали как второстепенного автора, создававшего произведения, которые могут представлять интерес исключительно для библиофила. Гийом Аполлинер, во многом открывший публике маркиза де Сада, не посчитал нужным «реабилитировать» Кребийона-сына, поместив его в ориентированную на массового читателя коллекцию «Библиотека забавных авторов» и «Наставники в любви». Еще в 1925 году Д. Морне напрямую назвал «Заблуждения сердца и ума» романом непристойным [Mornet: 356].

Кребийона всегда считали писателем «второго ряда»: к таковым без колебаний причисляли его исследователи даже в конце 1940-х годов[4]. Изменения в рецепции кребийонова творчества начались в середине 1950-х годов, когда оно стало предметом анализа с позиций не нравственно-дидактических, но антропологических и собственно поэтологических. У истоков «возвращения» Кребийона в список перворазрядных французских авторов, достойных монографического изучения, стояли американские литературоведы: в 1955 году Р. П. Эби защитил в Стэнфордском университете диссертацию «Проблема творчества Кребийона-сына», реабилитировавшую Кребийона и как стилиста, и как писателя идейного. Наибольшей проблемой наследия Кребийона Эби считает тот факт, что оно никогда не было должным образом оценено [Aby: 22]. Настоящая кампания реабилитации Кребийона была развернута в 1960-1970-е годы как в англо-саксонском, так и во французском литературоведении. На протяжении 1970-2010-х годов Кребийон-младший остается одним из самых комментируемых и анализируемых французских авторов XVIII столетия. На волне этого пристального внимания к творчеству Кребийона появились и переводы на русский язык, вышедшие в 1974-м и 2006 году.

Колоссальный интерес к творчеству Кребийона, подтверждаемый обилием монографических работ, конференций и коллоквиумов, проводимых повсеместно, отнюдь не случаен. Кребийон был частью аристократической культуры; его произведения демонстрируют великолепное знание обычаев светско-галантного общества, которое в предреволюционные десятилетия достигло своего наивысшего расцвета в формах, какие еще немного — и уйдут в прошлое. Кребийон виртуозно описывал довольно узкий мирок аристократов-щеголей эпохи «осени галантности», тех, кого с XVII века именовали либертенами — свободомыслящими распутниками[5]. Кребийон сумел вскрыть механику действий этой социальной страты. Для всех романов характерно не столько диегетическое описание обстановки и действующих лиц, сколько фиксация диалогов героев, будь то разговоры соблазнителя и его «жертв» («Софа», «Ночь и Момент»), диалог «наставника» и «начинающего либертина» («Заблуждения сердца и ума»), даже эпистолярные романы предстают как отсроченный во времени диалог, репликами которого оказываются письма главных героев, составленные по матрицам светской беседы.

Пристальное внимание Кребийона к диалогу неслучайно, в светской культуре беседа оказывалась способом социализации: аристократ становился самим собой, завоевывал статус в социальной иерархии именно в разговоре[6], который, несмотря на свою показную естественность, строился по очень жестким моделям. Их-то и вскрывает Кребийон, мастерски воспроизводя диалоги так, что обнажается структура, основа, сами принципы устройства — краеугольные для всей французской светской культуры вообще. В этой связи изменение отношения к Кребийону-сыну, произошедшее в литературоведении в 1960-1970-х годах, и нынешняя востребованность его творчества как объекта изучения представляются закономерными. В настоящей статье мы попытаемся определить значение предметного мира, а именно особых «магических вещей» (называемых нами фетишами) в пространстве текстов Кребийона-сына, сосредоточившись в первую очередь на романе «Софа», ставшем, на наш взгляд, одной из значительных вех французского романа XVIII столетия вообще и породившем, как мы покажем, довольно мощную традицию. При этом мы постараемся не только обнаружить символическую многоплановость коннотаций, но прежде всего разглядеть ту роль, какую получивший сверхъестественные возможности предмет играет в сюжетном развертывании рокайльного романа. Изучение «вещественной» составляющей художественного мира произведения оказывается удобной методологией при анализе преимущественно реалистической или психологической прозы. Применительно к французской литературе XVIII века мы имеем основательное исследование А. Лафона, который, анализируя пространство рокайльных романов, ввел особое понятие «objets agents» [Lafon 1992: 101-102], то есть «действующие предметы». Под ними понимаются вещи, назначение которых не исчерпывается их утилитарностью. Нельзя сказать, что предметный мир романов Кребийона до сих пор оставался без внимания исследователей; художественное пространство его произведений изучено хорошо, но в то же время, как нам представляется, недостаточно для уточнения сюжетообразующих функций представленного в нем «вещного» мира.

«»Софа» уже своим названием подтверждает свой статус либертинского романа», — пишет Ж. Сгар в предисловии к подготовленному им изданию [Sgard: i]. Действительно, название романа, указывающее всего лишь на предмет обстановки, однозначно воспринимается как отсылка к распутным похождениям и программирует первое читательское восприятие как современников Кребийона, так и тех, кто живет в XXI веке. Название содержит в себе определенный вызов, намек на весьма фривольное содержание и своего рода представление гарантий будущего удовольствия от текста довольно специфического плана. Название другого, чуть менее известного, но не менее скандального, нежели «Софа», романа Кребийона — «Шумовка, или Танзай и Неадарне» (1734) — также несет в себе упоминание о предмете кухонной утвари. Для современного русского читателя оно является нейтральным по значению и не содержит ярко выраженной сексуальной коннотации, однако для французской читающей публики XVIII века оно было гораздо более красноречивым, многозначным и во многом даже неприличным. Дело в том, что слово еcume (пена), от которого, собственно, искомое (шумовка — еcumoire) и произошло, во всем известном тогда жаргонно-бытовом употреблении обозначало также «мужское семя»[7]. В этой связи далеко не случайно, что у несчастного Танзая, по прихоти феи утратившего свой детородный орган, вырастает на его месте именно шумовка: эта вещь, несравнимо более чем другие предметы кухонной утвари, была субститутом мужского полового органа, фетишем, наделенным особым символическим (эротическим) смыслом, который тогдашний читатель, безусловно, вычислял при первом же знакомстве не только с текстом, но уже с его названием.

Напомним, в «Софе» Кребийона-сына представлена исповедь молодого человека по имени Аманзей, душа которого волею случая покинула человеческую оболочку и оказалась заключена в софу, причем не в одну конкретную софу, но в любую на этом свете: плененная душа Аманзея могла свободно путешествовать из одной софы в другую, попутно наблюдая за нравами своих хозяек, которые использовали этот предмет мебели почти исключительно в эротических целях. В конечном итоге душа Аманзея смогла освободиться от плена, так как сбылось необходимое для этого условие, о чем тот уже и не мечтал: на нем впервые предались романтическим отношениям девственница и девственник. Собранные во время «мытарств» своей души впечатления Аманзей рассказывает Султану и Султанше; свидетелем их долгого разговора оказываются читатели.

Оставим в стороне сразу бросающиеся в глаза переклички романа с апулеевским «Золотым ослом», в доступной форме эксплицирующим платоновскую концепцию души, и вообще мощную традицию европейских литературных «метаморфоз», обратившись в первую очередь к осмыслению статуса вещи в романе, а также самой необходимости анимирования предмета и наделения его полномочиями рассказчика. Связанная с эротикой тема метаморфоз, естественно, не была французским изобретением XVIII столетия: еще в XVII веке существовала традиция барочной поэзии, в которой лирический герой завидовал разным объектам, которые сопровождают жизнь его избранницы, мечтал превратиться в различные предметы для того, чтобы быть ближе к любимой и чаще прикасаться к ее телу (в том числе — в зеркало, перчатки, клистир, маску и т. п.)[8].

В кребийоновских романах предметы утрачивают свою естественную функциональность и перестают быть простым безмолвным фоном, на котором разворачивается действие. Б. Фор указывает, что Кребийон чрезвычайно любит уточнять «объектную вселенную», окружающую его героев, при этом особенно высока частотность упоминаний предметов мебели, которые обыкновенно помогают героям отдохнуть и насладиться покоем в его рокайльном понимании. Любой разговор, в котором заявлено о стремлении к отдыху и ничегонеделанию в художественном универсуме Кребийона, «всегда является в реальности зашифрованным выражением сексуального желания» [Fort: 196]. Понятия «отдых», «нега» и вообще все, что связано с «приятным времяпрепровождением», как отмечает А. Лафон, в мире Кребийона оказываются «легко читаемым знаком» [Lafon 1973], всегда отсылающим к миру эротических грез. Уже одним своим упоминанием кухонной утвари или мебели в названии роман говорит нам о своей фривольной направленности, доверительно обещает читателю сцены сладострастия. У Кребийона истинная функция большинства предметов мебели, предназначенных для отдыха, — символизировать эротические желания, дать читателю понять с самого начала, чем закончится сцена. В этой связи язык декора в кребийоновском универсуме обыкновенно говорит читателю больше, нежели естественный язык, на котором изъясняются персонажи. Еще до того, как процесс соблазнения подошел к своему финалу, читатель, найдя одно лишь упоминание меблировки, оказывается полностью заверенным в том, что дама не обидит своего соблазнителя, ибо сам интерьер лишает героев шанса избежать любовного акта. Предметы призваны продемонстрировать подлинные желания и силу героев, часто подспудно сообщая информацию, которую сами герои рассказать о себе не могут из-за тех правил, которых они вынуждены придерживаться для того, чтобы остаться в системе норм приличия, господствующих в обществе.

Соблазнение женщины — игровое, совершенно неискреннее как для мужчины, так и для женщины, фактически избыточное и на самом деле ненужное для получения взаимного удовольствия — Кребийоном подчеркивается при помощи описания той обстановки, где происходит действие: замысловато оборудованные пригородные парижские домики, кабинеты, ванные комнаты, павильоны, будуары, где царит атмосфера интимности и стоит удобная мебель, манящая к «отдыху». Как показал Н. Элиас, жилище в эпоху Старого порядка оказывается важнейшим знаком, сообщающим окружающим о статусе владельца; в неменьшей степени жилище свидетельствовало и о своем предназначении. Аманзей, перелетая из одной софы в другую, видит преимущественно «милые особнячки»:

После смерти Фатимы моя душа перелетела в дом по соседству, немногим отличавшийся от дома, который я покинул.

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №1, 2016

Литература

Дарнтон Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры. М.: НЛО, 2002.

Делон М. Искусство жить либертена. Французская либертинская проза XVIII века. М.: НЛО, 2013

Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999.

Aby R. P. The problem of Crеbillon-fils. Stanford: Stanford U. P., 1955.

Cazenobe C. Crеbillon-fils ou la politique dans le boudoir. Paris: Honorе Champion, 1997.

Dеmoris R. Esthеtique et libertinage: amour de l’art et art d’aimer // Eros philosophique, discours libertines des Lumiеres. Paris: Honorе Champion, 1984. P. 149-161.

Fort B. Le langage de l’ambiguїtе dans l’oeuvre de Crеbillon-fils. Paris: Presses Universitaires de France, 1978.

Hartmann P. Le contrat et la sеduction. Essai sur la subjectivitе amoureuse dans le roman des Lumiеres. Paris: Honorе Champion, 1998.

Henriot E. Les livres du second rayon. Irrеguiliers et libertines. Paris: Grasset, 1948.

La muse lascive. Anthologie de la poеsie еrotique et pornographique fran» aise. Paris: Corti, 2007.

Lafon H. Les dеcors et les choses dans les romans de Crеbillon // Poеtique. 1973. N. 16. P. 455-465.

Lafon H. Les dеcors et les choses dans le roman fran» ais du dix-huitifme sifcle de Prеvost ` Sade. Oxford: Voltaire foundation, 1992.

Mathieu-Castelani G. Eros baroque: Anthologie thеmatique de la poеsie amoureuse. Paris: Honorе Champion, 2007.

Mornet D. Bibliothfque raisonnе des romans de 1741 ` 1780 // Rousseau J. J. La Nouvelle Hеlouїse. Vol. 1. Paris: Hachette, 1925. P. 351-375.

Seth C. Meubles-corps et corps-meubles // Du genre libertin au XVIII-e sifcle. Paris: Desjonqufres, 2004. P. 161-174.

Sgard J. Prеface // Crеbillon-fils. Sopha. Paris: Desjonqufres, 1984. P. i-xxvii.

Strosetzki Ch. De la conversation classique au badinage chez Montesquieu et Marivaux // Etudes sur le XVIIIe sifcle. Topographie du plaisir sous la Rеgence. Bruxelles: Universitе de Bruxelles, 1998. P. 131-138.

Thomson A. Introduction // La Mettrie. De la voluptе. Anti-Sеnfque. Paris: Desjonqufres, 1996. P. 7-16.

Vaget-Grangeat N. Le Chevalier de Boufflers et son temps. Etude d’un еchec. Paris: Nizet, 1976.

V`quez L. Le Sopha et ses consequences. Succfs d’une esthеtique de l’intimiste // Songe, illusion, еgarement dans les romans de Crеbillon. Grenoble, 1996. P. 79-92.

Цитировать

Голубков, А.В. Фетиш, или Традиция метаморфоз в рокайльном романе / А.В. Голубков // Вопросы литературы. - 2016 - №1. - C. 176-200
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке