Не пропустите новый номер Подписаться
Спецпроекты

«Живой Мандельштам» – проект нового памятника поэту

Идея нового памятника родилась из обсуждения уже существующих, в частности, московского Мандельштама, — бронзовой головы на четырёх каменных кубах с выбитыми на них строчками стихов. Мы заметили, что во всех памятниках поэту основной акцент сделан на «гибельности». Во Владивостоке и в Воронеже это Мандельштам лагерный, умирающий, истощённый и больной. Дмитрий Быков так отозвался о воронежском памятнике: «Мандельштам — поэт утончённый. Памятник — топорный. Может, он символизирует грубость судьбы поэта, что с ним так обошлись? Но, глядя на этот монумент, понимаешь, почему его личная жизнь была так непроста, почему Саломея Андронникова не ответила ему взаимностью». К царству Аида отсылает нас другой Мандельштам, в Петербурге, — памятник просто тени поэта, стелящейся на камне.

Тынянов писал, что «биография — и в первую очередь смерть — смывает дело человека. Помнят имя, почему-то почитают, но что человек сделал — забывают с удивительной быстротой». В случае Мандельштама, на наш взгляд, эта «гибельность» закрепляет в общей памяти второстепенные представления, когда имя поэта ассоциируется с эпиграммой Сталину и 1937 годом, и в итоге Мандельштам становится неким абстрактным символом общего горя, символом жертвы, общим человеком, а памятник ему, соответственно, общим местом. «Нет, никогда, ничей я не был современник. Мне не с руки почёт такой».

Новый памятник — это памятник прежде всего живому поэту, такому же гордому писателю, как Пушкин на Пушкинской и другие. На сегодня модель скульптуры уже выполнена в гипсе. Её автор, художник Михаил Картузов, будучи поклонником творчества поэта, почерпнул идею в его стихах:

Кому зима – полынь и горький дым к ночлегу,
Кому – крутая соль торжественных обид.
О, если бы поднять фонарь на длинной палке,
С собакой впереди идти под солью звёзд…

«В конце концов, этот поэтический образ создан самим поэтом, это не наша выдумка. Торжественность одинокого шествия по снегу — горькое торжество. Жест, вздымающий, как знамя, шест с фонарём, это жест и Диогена, и городского сумасшедшего. Одиночки, дерзнувшего написать известные стихи о Сталине. Только у безу­мцев не действует инстинкт самосохранения. В этом жесте весь поэт.

Эта скульптура воплощает отвлечённый от документальной портретности образ, наиболее близкий самой поэзии Мандельштама, как я это понимаю.

Как художник, я не счёл возможным обособиться от множества автопортретных строк и даже от автошаржей и юмора поэта: «Пора вам знать, я тоже современник, Я человек эпохи Москвошвея, — Смотрите, как на мне топорщится пиджак, Как я ступать и говорить умею!
Мне дорог Мандельштам как явление русской поэзии и культуры в целом. Дорог лично как человеку, для которого эти стихи были хлебом насущным и помогали выжить в тяжёлые времена. Я связан с ним Второй Речкой, — расположенной на владивостокском отрезке Транссиба станцией, которую проезжал дважды в день, в утренних и ночных сумерках, в течение шести лет, пока был студентом училища, затем художественного факультета академии во Владивостоке. Территорию пересыльного лагеря, где погиб поэт, я посетил тогда же.





Алексей Варламов — писатель, ректор Литературного института им. А. М. Горького

Мне очень нравится эта идея, потому что у нас очень мало памятников поэтам и писателям, особенно ХХ века. Нет, сколько мне известно, Булгакова, нет Пастернака, Ахматовой, Заболоцкого. И конечно, Мандельштам заслуживает и памятника, и улицы в Москве. Я это начинание всецело поддерживаю, тот эскиз или проект, который Вы мне прислали, представляется мне весьма оригинальным, интересным. Вспоминается современник Мандельштама Экзюпери, у которого, помните, был в «Маленьком принце» фонарщик, о котором главный герой размышлял: «Когда он зажигает свой фонарь — как будто рождается ещё одна звезда или цветок. А когда он гасит фонарь — как будто звезда или цветок засыпают. Прекрасное занятие. Это по-настоящему полезно, потому что красиво». И чуть дальше уже от автора: «Маленький принц смотрел на фонарщика, и ему всё больше нравился этот человек, который был так верен своему слову». Это ведь правда очень про Мандельштама.


Сергей Шаргунов — писатель, журналист, общественный и политический деятель

Мне кажется, памятник Мандельштаму в Крыму, с которым у поэта столько связано, – хорошая идея. Важно, что памятник воспроизводит стихотворную строчку Осипа Эмильевича: «О, если бы поднять фонарь на длинной палке». Вспоминается и Диоген, днём с огнём искавший человека…

Кстати, я был рад найти и впервые опубликовать письмо Мандельштама и его жены Надежды Яковлевны, адресованное Катаеву и Олеше, присланное как раз из Крыма.


Игорь Шайтанов — критик и литературовед, главный редактор журнала «Вопросы литературы»:

Памятник Мандельштаму необычен, или точнее – непривычен. В нём много динамики, жизни. Я бы сказал, что это памятник живому человеку, перекликающийся с его стихами, которые счёл уместными воплотить в нём скульптор. Зачем ограничивать себя количеством памятников (дескать, у нас один уже есть) или приписывать им только тяжёлую мемориальность, напоминающую о факте и обстоятельствах смерти? Пусть будет и такой Мандельштам в Москве.


Леонид Кацис — заведующий учебно-научной лабораторией мандельштамоведения ИФИ РГГУ, доктор филологических наук

Для меня история памятников О. Мандельштаму перевалила уже за четверть века. В 1991 году мне пришлось писать в спецприложении к «Русской мысли» о первой мандельштамовской мемориальной доске на здании Литературного института. Символизм и пластическая выразительность мемориальной доски Д. Шаховского была вне сомнений.

Такое же впечатление производит на меня и предложенный коллегами макет нового памятника О. Мандельштаму. В нём впервые за четверть века мемориальных усилий мы видим решение важной пластической задачи: естественные руки поэта, не зажимающие горло, не символизирующие задыхание «ворованным воздухом» и другими плоскими применениями этой части тела в мандельштамовской мемориалиастике. В сущности, именно отсутствием рук и выиграл в своё время у других памятник с головой Мандельштама на абстрактных кубах с цитатами из стихов, сиротливо затёртый сегодня между разрушающимися стенками и заборами около Исторической библиотеки, посещаемый в основном местными бомжами и случайными экскурсантами, окружённый неподобающими граффити и подавленный огромными стенами монастыря и многоэтажного дома.

Тот Мандельштам, которого нам предлагают сегодня, живой и гармоничный, динамичный и символичный без однозначно навязанной символики.

В нём можно увидеть и отголоски стихов, и услышать (как это ни странно для скульптуры) музыку «Египетской марки» с её фонарщиками из свёрнутых в трубочку нот, а кто-то может захотеть усмотреть здесь и «дароносицу, как солнце золотую».

Это Мандельштам, не зажатый в замкнутом пространстве и недоступный взгляду читателя, это Мандельштам, идущий к нам и нашим потомкам.

Таким и должен быть поэт.

Если же говорить о возможных местах установки такой скульптуры, то можно представить себе именно такого Мандельштама где-нибудь у Карантина в Феодосии на фоне моря и Генуэзской крепости. Сюда же прибавится и невесёлый контекст мандельштамовской судьбы, тюрьма врангелевской контрразведки, усилия М. Волошина по спасению поэта, да сама глава «Феодосия» из книги «Шум времени».

На мой взгляд, этот памятник может завершить собой ряд такого рода объектов, которые все предлагали и предлагали в последнее время, больше гонясь за PR-доходом, чем за делом.

Пришло время действительно всерьёз подумать о Мандельштаме и его памяти как раз после юбилея и без ненужной суеты, спешки и так называемых мандельштамовских митингов, в тишине и покое.


Роман Сенчин — писатель

Я за установку памятника Мандельштаму в Москве. Тот, что уже есть, слишком камерный и, на мой взгляд, не совсем удачный. Этот очень точно показывает Мандельштама тридцатых годов. В Москве тех лет он был одним из последних вольных поэтов. Поиск таких же вольных может символизировать и фонарь. Мне лично сразу вспомнились воспоминания о кружке, состав которого был очень странным на первый взгляд, – Клычков, Клюев, Павел Васильев, Мандельштам. Памятник можно поставить во дворе Дома Герцена, во флигелях которого Мандельштам прожил несколько лет. Двор небольшой, но изогнутый. По центру стоит – и справедливо – памятник Герцену, а в своего рода выемке, слева, если смотреть со стороны Тверского бульвара, вполне можно установить памятники двум великим жильцам этого дома – Андрею Платонову и Осипу Мандельштаму. Обилие памятников, думаю, хорошо повлияет на студентов располагающегося в этом здании Литературного института, которые, как мне кажется, не всегда помнят, где они учатся…

Читайте полностью:

И. Дуардович. «О, если бы поднять фонарь на длинной палке» // Литературная газета. 2017. 21 июня

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке