№5, 2011/Век минувший

Веселый солдат

Свой первый срок Льву Гумилеву предстояло отбывать в одном из самых северных советских лагерей, за полярным кругом, где лесотундра, последний форпост сибирской тайги, переходит в настоящую тундру, которую Гумилев позднее станет уподоблять своей любимой степи.

Биограф семьи Гумилевых Владимир Полушин датирует начало норильской каторги Гумилева августом 1939-го, но эту дату принять нельзя. 10 августа Ахматова и Чуковская навещали Гумилева в пересыльной тюрьме, 14 августа они собирали для Льва теплые вещи. Значит, его отправили «по этапу» только во второй половине августа. Путь до Красноярска должен был занять около недели или, по меньшей мере, дней пять. В Красноярске Гумилев узнал о пакте Молотова-Риббентропа1, значит, этап прибыл туда не раньше 23 августа 1939 года.

Из Красноярска начинался путь по Енисею до порта Дудинка. Он занимал три-четыре недели. Зэков загоняли в «трехэтажный» (нары в три яруса) трюм речной баржи, первый, самый светлый, этаж всегда занимали уголовники. Так им было удобнее контролировать раздачу пайки и баланды. Политические («контрики») лежали вповалку на нижних «этажах», в почти полной тьме. Баланду им разносили при свете керосиновых фонарей «летучая мышь». Впрочем, обстоятельства этого, «гумилевского», этапа не известны. На красноярских баржах, случалось, вместо баланды спускали в трюм только хлеб и соленую рыбу, так у конвоя было меньше хлопот.

До параши добирались по телам других зэков, баржи были переполнены. Дудинки достигли, скорее всего, только к концу сентября. Здесь зэков ждали даже не красные «телячьи» вагоны, но открытые железнодорожные платформы. Железная дорога тянулась на 102 километра к востоку от Дудинки, к построенному несколько лет назад городу Норильску. Стояла приполярная осень, с Карского моря дул влажный и холодный ветер, вскоре он принесет холодный дождь, а затем и снег.

Норильск встречал зэков не только холодом, но и болезнями. В городе была эпидемия дизентерии. С холодами она не пошла на убыль. Напротив, возросла смертность. Мертвецов не успевали выносить: «Трупы складывали штабелем вдоль торца больничного барака, как дрова»2. Гробов не хватало, поэтому начали хоронить без них, а затем додумались оставлять покойников и без одежды — не пропадать же добру3.

ГУЛАГ во всей красе? Пожалуй, но вот что примечательно. Гумилев оставил воспоминания о своей лагерной жизни в Норильске. Читаешь и только диву даешься — как же хорошо ему жилось в предвоенном Норильске, будто здесь не каторга, не заполярный исправительно-трудовой лагерь, а, в худшем случае, дисциплинарный дом творчества. А как поэтично Гумилев описывал природу советского Заполярья:

Осенью тундра тонула в снежном сумраке, зимой — в синей полярной ночи. В природе абсолютной темноты не бывает. Луна, звезды и разноцветные отблески полярного сияния показывают человеку, что он на Земле не одинок и может прийти куда-нибудь, где есть яркий свет и печка — самое дорогое для изгнанника в Заполярье. И все же равнина безрадостна и тосклива. Зато южная окраина будущего Норильска — цепь невысоких гор, поистине очаровательна. Эта горная цепь начинается столовой горой с необычным названием: Шмидтиха (Shmidtiha) <…> В середине склона гору прорезала штольня, тянувшаяся вдоль серебристой жилы халькопирита. Эта штольня казалась нам блаженным приютом, ибо в ней была постоянная температура минус 4. По сравнению с сорокаградусными морозами снаружи или мятущейся пургой, сбивающей с ног, в штольне рабочий день проходил безболезненно4.

Многое объясняет характер Гумилева. Лев Николаевич отличался природным (отцовским) оптимизмом, о своей жизни, даже о самых трагических ее моментах, говорил с улыбкой. О кошмаре лагерной жизни Гумилев старался не воспоминать. Однажды он заметил, что очень уважает Солженицына, потому что тот смог написать «Архипелаг ГУЛАГ»: «Мне, — продолжил Гумилев, — даже вспоминать это все не по силам»5.

Но все-таки Гумилеву повезло. Норильлаг не был самым страшным островом архипелага: смертность в Норильлаге была в пять раз меньше средней гулаговской.

Глазами барона Мюнхгаузена

О жизни Гумилева в Норильске мы можем узнать еще из нескольких источников. Они настолько противоречат друг другу, что перед биографом неизбежно встает вопрос: кому же верить? Льва Гумилева упоминает в своих мемуарах Дмитрий Быстролетов, сидевший в Норильлаге в 1939-1940-м. Будто бы они с Гумилевым однажды выносили из барака мертвого зэка. На мемуары Быстролетова опираются член Красноярского отделения общества «Мемориал» Д. Полушин6 и доктор исторических наук, один из основателей Европейского университета Л. Клейн, давний критик Гумилева7.

По словам Быстролетова, Гумилев был в Норильлаге настоящим беззубым доходягой, жил в бараке «самых отпетых урок, спал под нарами, всячески унижался зэками и вообще имел унизительный статус чумы». При этом он умудрялся заниматься научной работой: писал диссертацию «на тему «Гунны»», а рукописи хранил в особом деревянном седле (!), которое зачем-то таскал на спине: «Это была патетическая фигура — смесь физического уничтожения и моральной стойкости, социальной обездоленности и душевного богатства <…> Он был наследственный, хронический заключенный, сидевший и за отца, и за свой длинный язык <…> Человек он был феноменально непрактичный, неустроенный, с удивительным даром со всеми конфликтовать. Поэтический ореол отца и матери и в лагере бросал на него свет, и все культурные люди всегда старались помочь ему вопреки тому, что он эти попытки неизменно сводил на нет»8.

В этой характеристике много напутано. Никакой «диссертации» о гуннах Гумилев никогда не писал. Его кандидатская и докторская были посвящены истории Тюркского каганата. Книгу о гуннах, которая в черновике называлась «Древняя история Срединной Азии»9, Гумилев начал лишь десять лет спустя. А тогда, в 1939-1940-м, он еще не успел защитить диплом!

Но самое главное — Гумилев при всем желании не мог бы написать в норильском лагере диссертацию или научную статью. Что этого не понимали Быстролетов и Полушин, еще принять можно, но как же быть со Львом Клейном? Неужели даже ученый, отсидевший некоторое время в лагере, не понимает очевидного? На зоне можно сочинять пьесы и стихи, писать прозу, можно даже обдумывать новую научную теорию, если есть время и силы. Но диссертация или статья требуют совершенно иных условий работы. Прежде всего необходимы источники и научная литература, а в библиотеке Норильлага нужных книг не было.

В 50-е годы Гумилев сможет начать работу над «Хунну» только потому, что в его распоряжении будут русские переводы китайских хроник, монография Г. Грумм-Гржимайло «Западная Монголия и Урянхайский край»и другие книги, присланные Гумилеву Ахматовой, Герштейн, Варбанец, профессором Кюнером. В предвоенный и военный Норильск посылать книги было невозможно. Ни в одном из источников, кроме мемуаров Быстролетова, нет упоминаний о лагерной работе Гумилева над «диссертацией». Ни разу не писал об этой работе и сам Гумилев.

Был ли Гумилев доходягой? Физик Сергей Александрович Штейн (будущий писатель Сергей Снегов) оставил интересные воспоминания о своей дружбе с Гумилевым. В его рассказе много живых и, в отличие от быстролетовского «деревянного седла», достоверных подробностей.

Снегов писал, что летом они с Гумилевым любили отдыхать на берегу Угольного ручья, закрыв лица полотенцами (от «сатаневших» комаров) и спорили на животрепещущие темы: «выше ли Каспар Шмидт и Макс Штирнер Фридриха Ницше и есть ли рациональный смысл в прагматизме Джеймса Льюиса…»10 Климат Заполярья даже летом не располагал к философским беседам на воздухе, наполненном звуками комариных песен. Но модернизация в XX веке поставила мыслителя в такие условия, которые показались бы невозможными даже греческим киникам, а собеседники Зенона, Аристотеля или Эпикура верно и представить не могли бы, что человек и здесь может не только жить, но и думать, спорить и даже сочинять стихи.

Однажды зэки устроили лагерный турнир поэтов, который, к неудовольствию Гумилева, выиграл Снегов. А позднее оскорбленный Лев, придравшись к трактовке Снеговым образа пресвятой Богородицы, даже вызвал товарища на дуэль.

Столь насыщенная интеллектуальная жизнь просто невозможна для доходяги. Полуголодный человек может думать и сочинять, но мысли человека истощенного, вечно голодного, заняты только едой, как мысли недосыпающего сводятся ко сну. Сама идея дуэли или турнира поэтов не может прийти в голову человеку, обезумевшему от голода, а именно таковы доходяги:

Голод, который затмевает мозг и не разрешает ни на что отвлечься, ни о чем подумать, ни о чем заговорить, кроме как о еде, еде, еде. Голод, от которого уже нельзя уйти в сон: сны — о еде, и бессонница — о еде. И скоро — одна бессонница. Голод, от которого с опозданием нельзя уже и наесться: человек превращается в прямоточную трубу, и все выходит из него в том самом виде, в каком заглотано.

Доходяги, ревниво косясь на соперников, дежурят у кухонного крыльца, ожидая, когда понесут отходы в помойку <…> они бросаются, дерутся, ищут рыбью голову, кость, овощные очистки <…> потом эти отбросы они моют, варят и едят.

(А. Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ»).

Полушин пытается защитить рассказ Быстролетова. Гумилев, по словам Полушина, почти «дошел» в своем первом лагере, а затем, уже в «Крестах», обдумывал только что пришедшую в голову гипотезу о пассионарности. Но в том-то и дело, что Гумилев размышлял о пассионарности не в лагере на Водле, а уже в тюремной камере, где не было общих работ, где пайка не зависела от норм выработки, а весь день можно было лежать под нарами.

Если в сочинении Быстролетова столько принципиальных ошибок, то логично предположить, что фантастический рассказ о деревянном седле и о «чуме»11 — такая же выдумка. Хуже того, — клевета. С Гумилевым Быстролетов, скорее всего, вообще не встречался, его рассказ относится даже не к мемуаристике, а к беллетристике. Ссылаться на мемуары Быстролетова — все равно что апеллировать к рассказам барона Мюнхгаузена.

Писатель Гумилев

На самом деле Гумилев досиживал свой срок в сравнительно приличных условиях. На общих работах он пробыл недолго. Специалистов (инженеров, геологов, химиков) на общих работах в Норильлаге старались не держать, а Гумилев когда-то трудился в геологическом институте, о чем, несомненно, поведал в своей анкете. Так что очень скоро он сменил тяжкий неквалифицированный труд землекопа на квалифицированную работу геотехника: «По штрекам добирался до горняцких забоев <…> глотая медную пыль, отыскивал терявшуюся в чужих породах блестящую жилу халькопирита, ценнейшего местного минерала, из которого на комбинате получали и медь, и никель, и платину; рисовал забойщикам план залегания пластов, подсказывал, как лучше добраться до халькопирита»12. Работа тяжелая, как тяжела всякая работа «в горе». К тому же климат Норильска мало годится для жизни человека: «Заполярная зима угнетает не только морозом и пургой, но и вечной ночью. Отсутствие солнечного света постепенно лишает людей сил. Они становятся вялыми, безразличными <…> Но и вторая половина зимы тяжела. В марте от блеска солнца, освещающего снежный наст, люди слепнут, если не надевают черные очки. В апреле наступают белые ночи, как над Невой, но здесь сквозь них идут пурги не меньшей силы, чем зимой»13.

Полярной зимой 1939-1940-го в бараках, сложенных из бутового камня, но еще не оштукатуренных, было холодно, через щели в стенах проникал не только ледяной воздух, но и снег. Случалось, что к стене примерзали подушки3. Однако едва ли не каждое лето Гумилев проводил в экспедициях с геологами, гельминтологами, археологами. Жил в палатке, грелся у костра. Уже в 1939 году, когда Гумилев сидел в «Крестах», Ахматова рассказывала о нем Лидии Чуковской: «Он очень вынослив, потому что всегда привык жить в плохих условиях, не избалован. Привык спать на полу, мало есть»14. Первое знакомство с лагерем зимой 1938-1939-го оказалось страшным, но Гумилев выжил. К Норильлагу он уже был хорошо подготовлен.

С началом войны жизнь стала труднее, паек — меньше, но голода не было15, поэтому Лев Николаевич мог посвящать свой досуг творчеству, главным образом — поэзии:

Я этот город строил в дождь и стужу,

И чтобы он был выше местных гор,

Я камнем сделал собственную душу

И камнем выложил дорог узор.

Эти стихи можно без цензуры печатать в любой партийной или профсоюзной газете. Все здесь есть: и оптимизм, и любимая советскими поэтами тема — покорение природы, работа на великих стройках социализма. Если бы Гумилев был не бесправным зэком Норильлага, а членом Союза писателей, такие стихи непременно бы напечатали.

Многие стихи норильского периода до нас не дошли. Обе гумилевские сказки, «осенняя» («Посещение Асмодея») и «зимняя» («Волшебные папиросы»), были записаны только в конце 1970-х. От «соцреалистического» стихотворения о строительстве Норильска сохранились четыре строчки, да и то благодаря тому, что их запомнила женщина-химик (имя не установлено), работавшая вместе с Гумилевым. Позднее эту женщину отправили в Красноярск, где она встретила однодельца Гумилева, Теодора Шумовского, процитировала ему эти строки, а Шумовский их записал16. О других стихотворениях и поэмах осталось только несколько свидетельств. Сергей Снегов упоминал поэму о цинге17, Елена Херувимова пишет, что Гумилев посвятил ей одно из своих стихотворений18.

Кроме того, в Норильске Гумилев начал писать прозу. 1941 годом датированы оба его рассказа, «Герой Эль-Кабрилло» и «Таду-вакка». Действие первого происходит в Мексике, второго — в Австралии. Тут соединились генетическая любовь Гумилева к дальним экзотическим странам и распространенная в советских лагерях традиция: известно, что действие многих лагерных произведений происходит за рубежом, на других континентах, там, где ни автор, ни его читатели или слушатели, скорее всего, не бывали. Экзотика помогает отвлечься от невыносимой реальности, найти отдохновение от тяжелой и скучной жизни. Так что тематика не удивляет, удивляет художественная слабость. Оба гумилевских рассказа довольно банальны, в особенности «Герой Эль-Кабрилло» — скучная притча о героизме мнимом и подлинном, в которой автору изменяет даже язык: «…он быстро пошел по склону холма туда, где у дерева была привязана его лошадь. Первым намерением Алисы было вернуть его. Она вскочила, но сразу остановилась, потому что мысль, вспыхнувшая в ее мозгу, показалась ей ослепительной…» Второй рассказ, «Таду-вакка» (про охоту на оборотня), несколько лучше. Там есть и загадка (разгаданная, впрочем, задолго до развязки), есть и насмешка над религиозной верой просвещенного обывателя в прогресс и в науку. Однако рассказ «Таду-вакка» отпугивает заурядностью: если в «Герое Эль-Кабрилло» были хоть как-то намечены характеры, то во втором рассказе и этого нет.

Проза Гумилеву явно не давалась, и он это хорошо понимал. О чтении его рассказов кому-либо не сохранилось свидетельств; о том, что Гумилев вообще писал прозу, стало известно лишь после его смерти, когда в архиве Льва Николаевича обнаружили самодельные тетрадки с этими рассказами. Гораздо лучше известно другое сочинение Гумилева, «История отпадения Нидерландов от Испании», написанная Львом — как и «Таду-вакка» — в соавторстве с Снеговым: «В 1565 году по всей Голландии пошла параша, что папа — антихрист. Голландцы начали шипеть на папу и раскурочивать монастыри. Римская курия, обиженная за пахана, подначила испанское правительство…»19 — и все в таком же духе. В наши дни это один из самых цитируемых художественных текстов Гумилева, тут он уступает разве что стихотворению «Огонь и воздух» («Дар слов, неведомый уму…»). В нескольких школах на уроках русского языка его уже пытались использовать как учебное пособие.

У сочинения Гумилева — Снегова были свои литературные предшественники: «Голубая книга» Зощенко и «Всемирная история, обработанная «Сатириконом»». Но Аверченко, Дымов и другие просто издевались над очень хорошими учебниками Иловайского, хихикали над великими мужами, «расшатывали основы». Уже в 1920-е, когда учебники Иловайского из школы изъяли, а преподавание истории отменили, сочинение сатириконовцев покрылось музейной пылью; Зощенко же перевел несколько случаев из древней и средневековой истории на язык советского обывателя и написал неожиданно глубокую книгу о неизменности человеческой природы.

Для Гумилева «История отпадения Нидерландов» была прежде всего литературной игрой, рассчитанной на интеллигентного, но уже искушенного в блатном жаргоне и воровских понятиях зэка. Впрочем, сочинение о религиозной революции в Нидерландах, написанное в жанре «блатного романа», можно было как «роман» и читать.

Блатные романы сочиняли и рассказывали наиболее начитанные и артистичные зэки, обычно «полуцветы» (то есть нормальные люди, «фраера», подражающие ворам), своим товарищам, преимущественно уркам. Так они приобретали некоторый авторитет в глазах урок, вообще не считавших фраеров за людей. В населении тогдашнего Норильска преобладали заключенные, половину норильских зэков составляли уголовники. Гумилев, хотя и жил в «геологическом» бараке, не мог бы избежать общения с ними — в 1949 году он рассказывал Марьяне Львовне Козыревой, своей крестнице и подруге, что был у блатных «романистом»20.

С урками в Норильске Гумилев, по меньшей мере, не враждовал. «Мой знакомый убийца», — рассказывает Гумилев об одном из своих собеседников, уловившем, по словам Льва Николаевича, «абстрактный принцип мирового зла»21. Интересно, что уголовник Ванька Свист в сказке «Волшебные папиросы» — положительный герой. Он намного симпатичнее Политика и Критика, служителей того самого мирового зла.

И все-таки Гумилев больше общался с интеллигентными людьми, благо таких в Норильлаге было множество. Помимо физика-поэта Сергея Снегова среди норильских друзей и приятелей Гумилева были поэт Михаил Дорошин (Миша), химик Никанор Палицын, инженер, «знаток Ренессанса, любомудр и поклонник поэзии» Евгений Рейхман и астрофизик Николай Козырев, впоследствии ставший известным ученым, одним из авторов теории Козырева — Чандрасекара.

Николай Козырев сидел еще с ноября 1936-го, когда его, только что уволенного из Пулковской обсерватории, арестовали как участника «фашистской троцкистско-зиновьевской террористической организации» (Пулковское дело). Многих его «подельников»-астрофизиков расстреляли, многие умерли в тюрьме, но Козырев выжил и в январе 1941-го получил новый срок. Козырева обвинили в том, что он придерживался теории Фридмана и Хаббла о расширения Вселенной, ныне общепринятой, что любил стихи Есенина и заявил, будто бытие не всегда определяет сознание.

Козырева привезли в Норильлаг только летом 1942-го, но именно он, по словам Гумилева, там «обрел славу». Сидя на нарах, он рассказывал интеллигентным зэкам, что «Вселенная ограничена и имеет форму сферы, а что есть за ее пределами — неизвестно. Это поразило всех слушателей настолько, что даже военные новости, сообщаемые вольнонаемными сотрудниками комбината (вольняшками), не могли отвлечь внимание от потрясающих сведений о Космосе и Хаосе <…> Имена Эйнштейна, Леметра, Дирака, Больцмана потрясли слушателей»22. Лагерные лекции Козырева пробудили у Гумилева интерес к естественным наукам, без которого никогда не было бы пассионарной теории этногенеза.

Самого же Льва в лагере считали не историком, а поэтом, достойным своих великих родителей23. Самое удивительное, что с товарищами-зэками соглашался и сам Гумилев: так, неожиданно проиграв турнир поэтов Снегову, он пришел в ярость и устроил своему удачливому другу сцену: «Он твердил, что я поступил непорядочно, — вспоминал Снегов. — Он, это всем известно, поэт, его будущая жизнь вне литературы немыслима — он намерен стать на воле писателем и станет им наперекор всему. А я им — это тоже всем известно — физик и философ, моя будущая жизнь — наука»24. Этот поворот кажется просто удивительным, ведь Гумилев до лагеря так упорно стремился стать историком, мечтал выучить восточные языки, уехать в Монголию и заниматься там исследованиями своих любимых евразийских кочевников. Откуда этот неожиданный демарш? С чем он связан? Он как будто утратил надежду вернуться к востоковедению, к нормальной научной работе и решил избрать для себя другой путь.

Но, возможно, на Льва Гумилева повлияло и еще одно обстоятельство: рядом не было матери. Анна Андреевна никогда не считала, что карьера поэта подходит ее сыну и, напротив, следила за его академическими успехами, даже гордилась перед знакомыми: «Лева уже писал собственные научные работы (к этому времени только одну работу.

  1. »Повода для ареста не давал». С доктором исторических наук Львом Николаевичем Гумилевым беседует публицист Лев Эдуардович Варустин // «Живя в чужих словах чужого дня»: воспоминания [о Л. Н. Гумилеве]. СПб.: Росток, 2006. С. 489. []
  2. Бородкин Л. И., Эртц С. Никель в Заполярье: труд заключенных Норильлага // ГУЛАГ: Экономика принудительного труда. М.: РОССПЭН, 2008. С. 207. []
  3. http://memorial.krsk.ru/memuar/mgaew.htm [][]
  4. Гумилев Л. Н. Довоенный Норильск // Вспоминая Л. Н. Гумилева. Воспоминания. Публикации. Исследования. СПб.: Росток, 2003. С. 222. []
  5. Гумилева Н. В. Воспоминания // Лев Гумилев: Судьба и идеи. М.: Айрис-Пресс, 2003. []
  6. Полушин Д. В. Феномен Льва Гумилева, или как открытия рождаются под нарами // Красноярский рабочий. 2001. 4 сентября.[]
  7. Клейн Л. Загадка Льва Гумилева // Троицкий вариант — наука. № 78. С. 11.[]
  8. Цит. по: Полушин Д. В. Указ. соч. []
  9. Вспоминая Л. Н. Гумилева. С. 220.[]
  10. «Живя в чужих словах чужого дня»… С. 114.[]
  11. На блатном жаргоне у слова «чума» несколько значений: «кокаин», «проститутка» или «опустившаяся воровка» и, наконец, «неуравновешенный человек, готовый к совершению неожиданных поступков». []
  12. »Живя в чужих словах чужого дня»… С. 490. []
  13. Гумилев Л. Н. Довоенный Норильск  С. 223. []
  14. Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой в 3 тт. Т. 1. М., 2007. С. 19. []
  15. Гумилев Л. Н. Довоенный Норильск. С. 228. []
  16. Гумилев Л. Н. «Дар слов мне был обещан от природы» / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. М. Г. Козыревой и В. Н. Вороновича. СПб.: Росток, 2004. С. 17. []
  17. ] Там же. []
  18. Херувимова Е. Г. Хантайское озеро // «Живя в чужих словах чужого дня»… С. 130. []
  19. Гумилев Л. Н. «Дар слов мне был обещан от природы». С. 289.[]
  20. Козырева М. Л. Лев и Птица // «Живя в чужих словах чужого дня»… С. 149. []
  21. Гумилев Л. Н. Довоенный Норильск. С. 225. []
  22. Гумилев Л. Н. Довоенный Норильск. С. 227. []
  23. Снегов С. А. Дуэль // «Живя в чужих словах чужого дня»… С. 110. []
  24. Там же. С. 118. []

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2011

Цитировать

Беляков, С.С. Веселый солдат / С.С. Беляков // Вопросы литературы. - 2011 - №5. - C. 95-134
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке