Не пропустите новый номер Подписаться
№8, 1990/Книжный разворот

По ту сторону Великого Октября

Karl Schlцgel, Jenseits. des Groβen Oktober. Das Laboratorium der Moderne. Petersburg 1909 – 1921, Berlin, Siedler Verlag, 1988, 542 S.

Книга западноберлинского историка-слависта, философа Карла Шлсгсля (р. 1948), будь она переведена на русский язык, могла бы составить для отечественного читателя особый интерес сверх той научной ценности, которой она, несомненно, обладает как солидное исследование, обобщающее богатый и разнообразный фактический материал, весьма содержательное и проникнутое живой заинтересованной мыслью. На протяжении многих лет, прошедших после Октябрьской революции, наше общество убеждало себя, что мировое развитие подошло – у нас – к своему эпилогу. Осмысление революции как.события эсхатологического, с которым исполнились времена и сроки и мир приобщился к вечности, ничего больше не требует от человеческого разума. Как заметил один из героев этой книги – В. Розанов: «Венцом революции, если она удастся, будет великое volo: уснуть». Стряхнуть сон, открыть для себя время, которым живет человечество, можно, лишь заново продумав свои начала. Труд Шлегсля оказывает в этом существенную помощь. Исполнены глубокого смысла слова автора: «Там (в Петербурге. – А. Я.) нечто было до срока прервано, и Советский Союз на восьмом десятилетии своей жизни должен будет утвердить это нечто заново, если он хочет вступить в следующий век»(с. 13).

Революция всегда «распята»на противоречиях, и бесплодны попытки примирить их в слове (теории) – ведь это слово, как пишет автор во «Введении»,»должно было бы отождествить в себе историю устроительства с историей распада». Можно видеть в революции стихийную и грозную, с провиденциальным отблеском, силу, разом отсекшую все исторические возможности развития, кроме одной, и в то же время понять ее как: воплощение жесткой закономерности.

Второму взгляду яснее открывается оборотная сторона революции – се глубокий консерватизм. -Впечатление, что всякое революционное правительство насаждает и утверждает новые начала, бывает тем сильнее, чем крепче оно (правительство – А. Я.) привязано к наследию прошлого»(с. 279). К этой стороне в основном и обращено внимание автора. Поставив целью проследить наиболее яркие «нити»российской культуры, протянувшиеся «сквозь»Октябрьскую революцию, он и в выборе героев пристрастен к личностям, призванным историей по-гамлетовски связать своей судьбой распавшуюся связь времен…

Исследование К. Шлегеля примыкает к традиции, сложившейся в западной, отчасти и в нашей исторической науке, – рассматривать Октябрь преимущественно сквозь призму Петербурга. Это легко объяснимо ключевой ролью столицы в революционных событиях и более полной сохранностью соответствующих свидетельств и документов. Вместе с тем понятие «петербургская культура», употребляемое в книге, толкуется и расширительно – как культура России петербургского периода, возникшая на скрещении российской и западной цивилизаций. Поэтому в моле зрения автора попадают также явления «московские»по истокам (московское купечество, издательское предприятие И. Д. Сытина), если их вклад в общую картину представляется ему значительным.

Что касается методологии исследования, то К. Шлегель не посвящает ей особого раздела – более или менее развернутые замечания по этому поводу разбросаны по тексту. В целом ложно сказать, что в основе лежит «двухтактная»схема постижения исторического материала, восходящая к герменевтическому методу Ф. Шлейермахера, чрезвычайно влиятельному в немецкой науке. На первом этапе осуществляется описанная Шлейермахером процедура «вживания»: историк совершает «путешествие во времени», он по возможности осваивается в изучаемой им эпохе, вслушивается в голоса исторических персонажей, становится «немым свидетелем»их бытия. Его цель – на какое-то время отождествить себя с ними, совместить свой умственный горизонт с их кругозором, вникнуть в их житейские расчеты, разделить их надежду и т. д. (ср. с. 68). Подобный акт невозможен без доли наития, артистической проницательности, поэтому он требует от автора совершенно особых усилий сверх чисто профессиональных и порой связан с мучительными переживаниями интимно-творческого характера (с. 412).

Вторую фазу составляет анализ, проводимый с позиции настоящего времени. Теперь ученого интересует не только прямой смысл («что») давно произнесенного слова, но и «как»оно сказано, не только содержание, раскрываемое в слове, но и то, что в нем скрыто. При этом он руководствуется «принципом дополнительности», развернуто сформулированном в главе, посвященной революционной интеллигенции: «Если она (интеллигенция. – А. Я.) чего-либо требует, для нас это верный признак отсутствия требуемого. Если она рассуждает об абстрактных принципах, значит, время конкретных формулировок данной мысли еще не пришло. Если она чересчур рьяно примеряет на себя роль коллективного субъекта, это заставляет нас насторожиться. Озабоченность «историей»внушает нам подозрение как раз в недостатке исторических сил. И чем больше заклинаний в ее призывах, тем иллюзорнее ее мечты. Чем пронзительней тон этих заклинаний, тем хуже обстоит дело. Ибо то, что развивается и движется естественным порядком, требует лишь вдумчивого слова, а не зажигательных призывов и внушительных жестов»(с. 73 – 74).

Первая глава книги посвящена собственно месту действия революционной драмы, наглядному изображению городского пространства, ставшего средоточием мощнейших исторических сил эпохи. Исследование петербургской территории носит комплексный характер, оно включает в себя социально-географический, архитектурный, демографический аспекты, причем пространство города представлено не как неподвижная система координат или застывшая сценическая площадка, а как живая среда, сплошь пронизанная силовыми линиями мифа, одновременно пластическая и инерционная, чутко реагирующая на социальные сдвиги, но и сама являющаяся фактором в общей борьбе сил. Особое место отведено «культурологическому»анализу Невского проспекта (гл. 4).

Свой взгляд на судьбу Петербурга К. Шлегель разделяет с отечественной историко-мифологической традицией, берущей начало в «Медном всаднике»Пушкина и продолженной Гоголем, Достоевским, Андреем Белым.

Основное противоречие, укорененное в самой природе Петербурга и заложенное, так сказать, вместе с первым камнем его фундамента, – противоречие между стройно- миражным, умозрительным планом и реальным присутствием грозной и зыбкой стихии, – определило собой, согласно этой концепции, все дальнейшее существование столицы Российской империи.

На рубеже веков этот конфликт актуализировался, отразившись и в градостроительстве. Лавинообразный приток населения, обеспеченный крестьянской реформой и сопряженный со стремительной капитализацией города, поставил его на грань катастрофы. Система коммуникаций, жилой фонд Петербурга не выдерживали перегрузок. Все это привело к тому, что по скученности населения, распространенности инфекционных заболеваний, других урбанистических недугов Петербург оставил далеко позади все крупнейшие столицы Европы.

Уже к концу прошлого столетия внутри Петербурга явственно обозначились два диффузно совмещенных, но совершенно разнородных слоя. С одной стороны, он оставался центром и символом государственной, военной и церковной власти, столицей огромной империи, с другой – все более превращался в крупный индустриальный полис, город вокзалов, судоверфей, торговых складов, универмагов, фабрик, доходных домов и т. д. В этом своем последнем качестве Петербург требовал крупномасштабного строительства, принципиально несовместимого с априорной регламентацией. Оба названных слоя имели совершенно несхожую структуру, динамику развития и центры тяготения, что вызывало радикальную поляризацию самой культурной атмосферы Петербурга.В 1912 году крупнейшие зодчие и теоретики градостроения Ф. Е. Енакиев, Л. Н. Бенуа и М. М. Перетяткович выдвинули всеобъемлющий план реорганизации Петербурга, призванный гармонизировать городскую среду и направить ее развитие по здоровому руслу. Однако осуществлению этого плана помешала не только война: анализируя соотношение и борьбу архитектурно-художественных стилей эпохи, К. Шлегель приходит к выводу о его изначальной утопичности, поскольку модернизирующие тенденции, основанные на идее подчинения частного – общему и имеющие явно выраженный антибуржуазный (субъективно-антихаотический) характер, были насквозь пропитаны духом ретроспективизма. Стремление отстоять высочайшие ценности аристократической «дворцовой»культуры перед лицом индустриализации, понятой как слепая сила, отливалось в авторитарные, надындивидуалистические формы, объективно сковывающие свободное развитие. Сила художественного воздействия архитектурных решений этого времени объясняется в книге как бы напряженно-застывшим состоянием той социально-политической и культурной метаморфозы, через которую Петербург так и не дошел до конца.Во время революции многие художественные ценности, за века накопленные в столице, были разграблены или бесцельно погублены. Разорению подвергся Зимний, другие дворцы и замки, стоявшие по существу открытыми. Сильнейший вред многим ценным зданиям был нанесен зимою, когда оставленные без присмотра канализационные системы взорвало льдом, впоследствии растаявшим. Многочисленные статуи и памятники, воспринимавшиеся простым народом как образы прошлого, были либо снесены по указанию правительства, либо разбиты стихийно (часто их использовали, например, для упражнения в стрельбе). Комиссионные магазины ломились от антиквариата, «экспроприированного»или украденного в богатых квартирах, брошенных владельцами. Этим квартирам, превращенным в коммуналки, пришлось принять около трехсот тысяч рабочих с окраин и предместий. Губительным процессам, приведшим городское хозяйство в состояние коллапса, был резко положен конец перенесением столичных учреждений в Москву. В результате этого город ^опустел до такой степени, что на Невском проспекте стала расти трава. Перемещение столицы, считает К. Шлегель, было спасительным для Петербурга еще и потому, что «имперские-«принципы градостроения, унаследованные новым государственным строем, не были здесь до конца реал и зованы. «Петербургская плеяда»архитекторов (Фомин, Щуко Гельфрейх) продолжили свою деятельность в 1930-е годы в Москве.

Хронологические рамки исследования обосновываются двумя ключевыми моментами в исторической жизни русской интеллигенции, которую К. Шлегель рассматривает в качестве главного субъекта и основной детонирующей силы революции. Изучаемый период заключен между первым зрелым опытом духовного самоосознания интеллигенции, каким явился сборник «Вехи»(1909), и выходом в свет его идейного коррелята, «Смены вех»(1921), книги, знаменовавшей, по мнению автора, начавшийся процесс распада интеллигенции в России как особого сословия, объединенного общностью своей социальной роли и менталитета.

Как известно, «Вехи»вызвали своим появлением широкий общественный резонанс, заставив высказаться по затронутым вопросам практически всю мыслящую Россию, разделившуюся на два лагеря – с сильным преобладанием возмущенных противников веховской идеологии. Общественное негодование объяснялось всеобъемлющей и методической критикой, которой была подвергнута авторами «Вех»современная формация российской интеллигенции заодно с системой институтов, служащих для ее социального воспроизводства. В общем, критика сводилась к тому, что, будучи изолированной – в силу исторически сложившихся условий – от практической общественной деятельности, интеллигенция воспитала в себе худшие качеств, поверхностной революционности, сняла с себя ответственность за происходящие в стране процессы деградации, переложив ее на самодержавные «верхи», и, обращаясь к темным инстинктам фетишизируемого ею «народа», оставила в стороне важнейшую задачу самовоспитания и самоусовершенствования, стоящую перед каждой отдельной личностью.

Сборник «Из глубины», связанный с «Вехами»идейной и авторской преемственностью, снял акцент с персонального сознания и апеллировал к сознанию религиозно-церковному, атрофированному, по мнению авторов, у русского общества по вине огосударствленной православной церкви. Общее настроение трагической надежды сближает эту книгу с одновременно вышедшей «Сменой вех», содержащей призыв к интеллигентской эмиграции – будь то внутренней или «внешней»– отступиться от извечной оппозиционности, принявшей форму «белого большевизма», и сложить свои силы для строительства новой России хозяевами которой volens-nolens следует признать большевиков Круг замкнулся; при всей разности лозунгов – «личность «церковь»,»империя»– неизменным оставался лейтмотив; неудовлетворенное стремление российского интеллигента к положительному «делу».

Следуя методологическому правилу: дав высказаться эпохе, выяснить, что стоит «за»декларациями се «действующих лиц. К. Шлегель анализирует противоречивое положение интеллигенции в условиях индустриальной революции, начавшейся в России за два десятилетия до революции политической, Прежде всего отмечается ее резкий количественный рост в 1900 – 1910 годах, во многом, стимулированный нуждавшимся в квалифицированных кадрах царским правительством. Он, однако, не привел к образованию однородного интеллигентского сословия, так как сопровождался многочисленными и сложными дифференцирующими процессами, как-то: бюрократизация интеллигенции (масса ее поглощалась государственным аппаратом), пролетаризация, или «плебсизация»(большая часть врачей, учителей и т. п. были по уровню ближе к своему окружению, чем к образованной верхушке), формирование профессиональных групп, деление интеллигенции, на «культурную», отчасти политизированную, и «политическую», державшуюся особняком (эта последняя давала минимальный вклад в развитие науки и искусства), деление по признакам: региональному, национальному (польская, еврейская, литовская, кавказская) и т. д. Рядом с «народолюбивой»интеллигенцией возникал и новый тип интеллигенции «независимой»аполитичной, питавшейся интересами.» чистой»культуры и стремившейся консолидировать себя как общественное сословие, независимое от идеологии народничества или марксизма, (Этот тип, со свойственными ему чертами аморальности и гедонизма, был отмечен «веховцами», Луначарским; художественное воплощение он получил в романе М. Арцыбашева «Санин».)

Зримые приметы духовной ситуации интеллигента начала века: городской, модус существования резкое убыстрение темпов жизни, аноцимизация личности отрыв от корней и традиций (и как следствие этого – вопрос о «смысле жизни»), фрагментация мировоззрения, шедшая параллельно с развитием естественных наук. По горькому наблюдению Гершензона, интеллигенция оказалась между ненавидящим ее народом, который, как ей казалось, она «защищала», и ненавидимым ею самодержавием, которое объективно защищало ее от народа. Эпоха уводила почву из-под ног, но и мобилизовала силы. Результатом напряженной духовной работы интеллигенции стали зачатки гражданской культуры (автономные общественные образования), сопряженной с небывалым подъемом творческой активности в «эпоху модерна». Подобная гражданская культура противопоказана государственности имперского типа… Ее рост был встречен в штыки и царским правительством, и правительством большевиков. Постреволюционную интеллигенцию, пишет Шлегель, объединяло со старой лишь общее название.

Цитировать

Ярин, А. По ту сторону Великого Октября / А. Ярин // Вопросы литературы. - 1990 - №8. - C. 232-246
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке