№3, 2017/Трансформация современности

Образная документальность. О романе Л. Юзефовича «Зимняя дорога»

Владимир АВЕРИН

НОВИЗНА, ПОДОБНАЯ САМОУБИЙСТВУ

О романе С. Лебедева «Люди августа»

При появлении шорт-листа «Русского Букера» в 2015 году многие критики отмечали: кажется, диктат исторического романа преодолен. «Исторических романов в нынешнем списке нет, если не считать книгу Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза». Я болею за роман о современности. Считаю, что современность достойна того, чтобы наконец воплотиться в лучшем романе года», — прокомментировала тогда В. Пустовая [Коробкова]. Однако говорить об этом вне рамок кажимости — как о факте или хотя бы укрепившейся тенденции — не приходится. Историческое в современном русском романе продолжает волновать как писателей, так и осмысливающих написанное — критиков и литературоведов. Шорт-лист 2016 года, видимо, призывает не только актуализировать эту полемику, но и собраться с силами и поставить в ней точку — концентрация исторического, в самых разных его формах и аспектах, такова, что о другом говорить просто не получится. И в этом контексте наиболее интересным может оказаться не самый обсуждаемый роман С. Лебедева «Люди августа».

Интересна эта книга в первую очередь тем, что аккумулирует в себе самые разнообразные подступы к работе с материалом истории. На сюжетном уровне об этом рассказывает аннотация: «1991 год. Август. На Лубянке свален бронзовый истукан, и многим кажется, что здесь и сейчас рождается новая страна. В эти эйфорические дни обычный советский подросток получает необычный подарок — втайне написанную бабушкой историю семьи». История, в которой «множество линий, сюжетов, тайн, встреч, игр судьбы», станет несомненной ценностью для рассказчика, во многом определит его собственную судьбу. Однако для читателя романа сама по себе она вряд ли может претендовать на такой же статус (хотя на ее пересказ и уходит вся первая часть). Например, такие приметы военного времени открываются рассказчику, читающему о молодости бабушки Тани, ее работе в госпитале: «…и жалость, великая жалость возрастала в ней; торчащие ребра, впалые животы, острые ключицы, худые ноги и плечи — и все это может перечеркнуть один удар шашки в опытной руке, рассечь так, что жизнь выйдет во мгновение, раньше, чем хлынет кровь». Для чего сейчас писать об этом и (что еще важнее) в таком стиле? Точнее: можно ли?

Ответ находится, к примеру, в статье Е. Вежлян еще 2013 года: «В начале XXI века стало, кажется, окончательно ясно: исторический роман — как в его классической, так и в его модернистской форме, базирующийся на безусловности истории-движения, истории-изменения, истории-развития, на идее соприродности исторического и нарративного времени, — что и позволяло историческим обстоятельствам стать предполагаемыми условиями осуществления вымышленных событий, — окончательно себя исчерпал, ушел в поле формульной массовой словесности» [Вежлян: 208]. Лебедев использует модель повествования, в которой читателю открываются не сами события, а их преломления: материал истории в романе проходит через множество линз, прежде чем сложиться в картинку на матрице сознания читателя. Бабушка Таня в конце жизни создает текст, «обладающий лукавой достоверностью документа», в котором использует необходимую ей «оптику повествования». Помимо этого текста рассказчик обнаруживает и настоящий документ — дневник. До читателя эти записи доходят лишь фрагментарно, а в основном — через рефлексию внука-рассказчика, которой и является роман. Многие моменты при этом он реконструирует, додумывает, многое мы получаем в сильно эмоционально-окрашенном виде, с красочно-затертыми сравнениями и метафорами, общекультурными отсылками, которых нет и не могло быть в бабушкиной тетрадке («что за связь возникла между ними тогда, между дважды прошедшими долиной смертной сени?»). Более того, помимо этой точки зрения вначале вводится еще одна — отца, который украл у сына право первого чтения семейной истории («я домысливал не сказанное бабушкой, а он опирался, как он думал, на твердые факты»). Такова оптика, которую создает уже Лебедев и тщательно выстраивает (а главное — все объясняет, схематизирует) в прологе.

Эта оптика — самое важное в романе. Это — обнажение структуры, проговаривание целеполагания, интенций работающих с историей людей, инструментов, которые они применяют. Из разбросанных по тексту цитат можно составить каталог мнений об историческом в современной литературе («Зачем оно нам?»): «Узреть их реки, поля, долины, деревья, коснуться наследия их трудов, зданий, моста, заводов, парков, прудов — и некая нить легко протянется между настоящим и прошлым» (сохранять связь времен); «высокий восторг перед жизнью как гениальным мистификатором» (история питает литературу); «все вещи поменялись местами и значениями» (важно помнить, как было раньше); «переменить судьбу, вписаться в новое время», «привычка отмечать себя во времени», «из прошлого придет помощь, которая устроит нашу сегодняшнюю жизнь» (комментарии излишни) и т. д.

И это нагляднейший пример того, о чем пишет В. Пустовая: «На последней по времени конференции «Русского Букера» обсуждали, «хорошо ли сделан русский роман», тогда как наиболее плодотворное, новаторское, прорывающееся к настоящему движение литературы направлено на то, чтобы роман не сделать, а развалить. В судьбе «великого национального романа» интереснее всего теперь этот процесс естественного распада формы» [Пустовая: 156]. Поэтому есть смысл полемику 2016 года выстраивать вокруг «Людей августа»: форма распалась, составляющие можно собрать и разложить по полочкам, а потом в их комбинациях получать любую необходимую систему линз. Вот только применима ли эта оптика к изображению нашего времени, в которое ценятся безлинзовые камеры, — вопрос.

Евгения ВАЖИНА

РОМАН-МЕЧТА

О романе О. Нестерова «Небесный Стокгольм»

В Москве 1960-х все вокруг томится в ожидании, в предвкушении, в сладкой истоме неизвестности: как будет? что будет? Космос уже за нами, сидим на облаках, смотрим на Землю, упиваясь чувством собственной гордости, — ох, как бы не упасть! А у народа растут цены на молоко, народ еще не оправился от смерти Сталина, народ еще помнит войну. Что же лечит любые раны, даже самые сильные? Смех!

И в дело вступает «группа по анекдотам». Их трое — молодые ребята, выпускники московских университетов: технарь Антон, филолог Кира и Петя, просто Петя, без стигмы, потому что он сам еще не понимает, кто он. Нестеров использует почти сакральную в литературе цифру 3 — и вот его мушкетеры готовы к сражению.

С чем? Или с кем? Выясняется, что придумывать шутки — тяжело и неблагодарно, и вот уже все пирожки съедены и водки уже не осталось, а смешить народ нечем. Но лекарство находится, и смех целебной волной накрывает города и республики. А потом появляется КВН — площадка для веселых и находчивых, куда так рвется попасть вся страна.

Москва становится прозрачней, одухотворенней, дышит музыкой и стихами, отстригает лацканы пиджаков. Будущее совсем рядом: протянешь руку — вот-вот коснешься пальцами. Идея Хрущева построить Москву по шведскому подобию уже не кажется абсурдной и смешной, вот и скандинавские дома-книжки начали возводить… «Небесный Стокгольм» — дает определение один из мушкетеров, филолог Кира, украдкой начитавшись реакционного Бердяева. Царство Божие на земле, только по скандинавским стандартам.

На всех страницах романа звучит Музыка — от Бернеса до Кобзона, от «Битлз» до цыганских романсов. В музыке и отражается Москва 1960-х с ее новообретенной свободой, забастовками, стихами, высокими ценами, попытками построить новое государство. И верой. Верой в человека как в самое ценное, целостное, одухотворенное создание на земле.

Нестеров выстраивает любопытную цепочку едва заметных антитез: Вера, противница старинных пережитков, зовет всех в прачечную, чтобы продемонстрировать засохшие пятна крови на простыне; Хрущев, который «двух слов связать не может», внезапно произносит дивную по красоте фразу; почти первобытные танцы на лугу после купания в реке совсем не вяжутся с серьезными беседами о политике. Это говорит о том, что внутри нас все еще есть нечто одухотворенное, по-детски наивное, уходящее корнями далеко-далеко, туда, где все было просто, честно и чисто.

Но потом Хрущева убирают, и мушкетеры разбредаются кто куда. КВН становится искусственной фабрикой шуток, Солженицына отправляют в ссылку, фильм Кончаловского кладут на полку, Сахарова грозятся выслать из страны. Москва покрывается дымом и пылью, словно от колес новенького автомобиля, на котором гордо разъезжает Антон, но дышать становится тяжелее, кашель бьет все чаще и чаще.

Петя — хороший, открытый, любознательный Петя — влюбляется, мучается, пытается определить хоть какую-то цель, пытается понять, что же делать дальше. И вот уже душа бьется о ребра, пытаясь выбраться на свободу, и даже ночной ветер не может тебя остудить, остается лишь прижаться к колонне Большого и ждать, ждать, когда тебя отпустит очередной приступ удушья…

И потом, позже, Петя поймет, что правда — в любви. Что ему не нужны никакие гидравлические машины и экономические реформы, что суть в простом. Просто хлеб, вино, солнце, май. Просто любовь.

Нестеров закольцовывает книгу — история начинается и заканчивается в новогоднюю ночь, все те же люди за столом, все те же темы для разговоров. Действие романа длится семь лет — опять же самое «магическое» число! И если в начале истории светлую надежду, предвкушение, тихую радость можно потрогать руками — настолько это все осязаемо, — то в конце книги герои молча сидят в полупустой квартире: скоро переезд, чем не символ начала новой жизни? Неуверенность, замешательство, даже страх — вот как начинается новый год.

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2017

Литература

Андреева О. Эффект Юзефовича // Эксперт. 2016. № 21. С. 58.

Басинский П. Наследники Букера // Российская газета. 2016. 28 ноября.

Вежлян Е. Присвоение истории // Новый мир. 2013. № 11. С. 207-210.

Коробкова Е. Список «Русского Букера» сломал исторический тренд // Известия. 2015. 13 октября. URL: http://izvestia.ru/ news/592968.

Лотман Ю. М. О содержании и структуре понятия «художественная литература» // Лотман Ю. М. О русской литературе. СПб.: Искусство-СПБ, 2005. С. 775-776.

Пустовая В. Теория малых книг // Новый мир. 2015. № 8. С. 155-182.

Решетникова Н. Интервью с Галиной Юзефович в рубрике «Культура. Прямая речь» // Российская газета. 2016. 24 ноября.

Скорондаева А. Культура Книги // Российская газета. 2016. 6 октября.

«Якутский холод заставляет страдать, но пробуждает и милосердие». Интервью с Леонидом Юзефовичем // Якутия. 2016. 1 декабря.

Цитировать

Катаев, Ф.А. Образная документальность. О романе Л. Юзефовича «Зимняя дорога» / Ф.А. Катаев // Вопросы литературы. - 2017 - №3. - C. 236-241
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке