Не пропустите новый номер Подписаться
№6, 1990/Теория и проблематика

Контридеологическая традиция в западной теории

На протяжении всей истории западной критики и теории литературы существовала тенденция рассматривать художественное произведение как прямое отражение окружающих его культурных ценностей, которые реализуются в нем благодаря автору. Эта тенденция доминировала с древнейших времен и продолжала господствовать, хотя с некоторыми известными и значительными исключениями, век за веком. Платон постоянно подчеркивал подражательный (миметический) характер литературы (или шире – искусства), хотя это было вряд ли на пользу литературе; большинство последующих мыслителей, независимо от того, являлись они учениками или антагонистами Платона, защищали литературу или ниспровергали ее, считали возможным однозначно сводить литературный текст к более крупному социальному тексту, который выступал по отношению к нему как макрокосм к микрокосму или как контекст к тексту.Однако со времен Платона критики также отмечали способность литературы скорее подрывать, разоблачать культурные истины, нежели отражать их. Вспомним, как, обрушиваясь на «низкие»материи – предмет подражания литературы как искусства, Платон беспокоился, что искусство и особенно литература настолько отклонялись от потенциального подражания истине и добру, что они действительно ниспровергали, искажая, то, что должно было быть подлинным объектом познания, а значит, и собственную познавательную миссию. Согласно этому обвинению, литература подрывает культуру, которую она отражает, – поистине непредсказуемая, потенциально опасная и, следовательно, политически неблагонадежная или даже безответственная функция по отношению к идеологии, в которой культура видитсвоюистину.

Разговоры о разрушительных функциях литературы постоянно сопровождают миметическую традицию, ставя ее под сомнение. Но в полную силу они зазвучали за последние два века, когда поэзию стали рассматривать как самостоятельную языковую систему – какова бы ни была ценность уверенно воплощаемых ею культурных универсалий, – хотя эта теория уже потеряла свои позиции в континентальной и американской критике в последние годы.

Попробуем для начала разобрать несколько обычных в истории критики подходов, когда литература выступает как, в сущности, правильное отражение окружающего социального и культурного контекста. Для краткости я несколько упрощаю историю, выделяя два основных подхода – «реалистический»и «дидактический».

Первый из них достаточно очевиден и неоднократно выдвигался в истории нашей критики. Это главный стержень теорий,

проповедующих «историческую критику», хотя, поскольку история здесь не становится проблемой для исследования, они представляют скорее «старый», нежели «новый» 1историзм. Самый крайний, и, значит, наиболее удобный для пересказа, вариант «реалистического»подхода, при котором текст рассматривается как прямое отражение внешних исторических и культурных обстоятельств, – детерминистический позитивизм Ипполита Тэна, считавшего, что в литературном произведении все сводится к расе, среде и моменту. Значения и ценности, представленные в литературном произведении, однозначно вытекают из значений и ценностей общества или социальной группы, породившей их. Реальность прозрачна для знаков, проблемы правильности отражения даже не возникает. Многие варианты «реалистического»подхода, плоско трактующие семиотическую роль литературы как прямое соотношение с социальным контекстом, не раз повторялись в истории современной критики вплоть до наших дней.

Итак, из двух подходов, трактующих литературу как отражение, первый, «реалистический», прямо сопоставляет литературу с культурой и социальной действительностью, а второй, «дидактический», – с какой-либо идеологией, то есть культурной проекцией ценностей, которыедолжныотстаиваться обществом и индивидами, членами социальной группы. В разные эпохи критики с различными, порой противоположными, политическими взглядами – ренессансные неоплатоники, неоклассицисты, викторианские моралисты, американские неогуманисты, марксисты начала века – видели в литературном произведении художественное переложение, в конечном счете – аллегорию идеологических представлений, видимых или скрытых в своем культурном контексте.Недавно возникла более сложная разновидность такого прочтения, когда ищется тайный идеологический подтекст, просвечивающий за художественной оболочкой текста. Действительно, самоочевидный текст – тот, что предстает поверхностному восприятию как исчерпывающая данность, – надо рассматривать скорее как потенциальный обман, риторическое средство протащитьподтекст, который мы, возможно,незамечаем. Таким образом, каждый так называемыйлитературныйтекст – или даже любой текст – необходимо расчленить, чтобы обнаружить в нем отражение идеологии, используя приемы марксистской критики или политический вариант постструктуральной деконструкции в духе Фуко. Критик должен выявить в тексте скрытые структуры функционирования власти в обществе, независимо от того, получают ли эти структуры в тексте дальнейшее развитие, или взамен них выдвигаются другие, более жесткие альтернативы. Однако при всей тонкости подобного анализа подтекста литературное произведение в нем сводится к функциям прямого отражения. Текст следует за реалиями общества и структурами власти: они освящают и, значит, детерминируют текст, который оказывается риторическим завершением детерминирующей цепочки.

Как я уже говорил, существовала, однако, альтернативная, хотя и не столь влиятельная, традиция анализа, когда в литературе видят не отражение, а подрыв, разоблачение идей, составляющих ее социальный контекст. Благодаря тонкому анализу словесных хитросплетений исследователь выявляет и использует иронию, подрывающую явно одностороннюю позицию. И весь спектр значений, образующих литературный текст, оказывается невозможно свести к одному риторическому рассуждению, развивающемуся в каком-то единственном избранном ключе.Идея о том, что литературный текст, сам себя усложняя, подрывает видимость чисто логической структуры доказательства, восходит к древнему спору между поэтами и философами. Платон пытался решить этот спор в пользу философов, предупреждая, что от поэтов исходит иррациональная угроза социальному порядку. История концепции «возвышенного»в искусстве от Лонгина до Берка и Канта также утверждает в более позитивном духе свободную эмоциональную альтернативу более прямолинейным рациональным трактовкам литературных текстов, поскольку в возвышенном начинают видеть способ освобождения языка от риторических строгостей.Наиболее влиятельный для нашего времени вариант этой традиции восходит к эстетике романтизма, согласно которой в каждом поэтическом произведении есть уникальный комплекс значений, что подрывает любую претензию на исключительность значения, якобы характерную для непоэтических жанров. Начиная с немецких теорий романтической иронии и связанного с ними или, возможно, заимствованного Кольриджем определения поэтического воображения как «равновесия или примирения противоположных или несогласующихся качеств», поэзия стремилась создать собственный ни к чему не сводимый и автономный смысл, допуская самопротиворечия, чтобы освободиться от однонаправленного, ограниченного значения, присущего непоэтическому дискурсу. Эта сложная, все вбирающая в себя структура поэтической ткани позволяет ей осуществить ниспровергающую (порой самоопровергающую) критику всеисключающего дискурса, который, не будь поэзии, навязал бы нам свою истину, всецело подчиняя себе читательское восприятие.

  1. Одно из последних направлений в англоязычной критике, соединяющее историзм с новыми философскими и социально-политическими методами анализа. Представители – Стивен Гринблат, Луис Монтроз, Кэтрин Галлагер. Подробнее см.: «The new historicism», ed. H. AramVeeser, Routledge, NewYork, London, 1989. – Прим. переводчика.[]

Цитировать

Кригер, М. Контридеологическая традиция в западной теории / М. Кригер // Вопросы литературы. - 1990 - №6. - C. 90-96
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке