№3, 2004/Свободный жанр

И назвали кошку кошкой

Рассуждения дилетанта

Определение литературного жанра – дело ответственное; оно сродни наклеиванию ярлыка. Прилипнет такой ярлык, потом не отскребешь. А какие такие выверенные и точные признаки определяет тот или иной жанр? Это ведь тоже предмет дискуссии, иногда кровопролитной. Применимы ли, к примеру, одни и те же критерии при высветлении жанра романа, повести и рассказа? Да и что, собственно, есть повесть: короткий роман или длинный рассказ? Тут есть над чем подумать.

Человечество пришло к плодотворной идее разделения труда довольно-таки давно. В соответствии с этой идеей прозаик пишет роман, а литературовед определяет его жанр; каждый занят своим делом. Как литературовед скажет, так оно и будет. Почему бы не назвать какую-нибудь, скажем, басню анималистическим рассказом в стихах, а любовную повесть – сонетом в прозе? И разве метафора, вкрапленная в прозу подобно рубину или изумруду, не является элементом истинной поэзии?

Берясь определить жанр своего собственного романа «Стать Лютовым», я по существу вторгаюсь на чужое поле, вламываюсь в чужой обжитой дом. Мои рассуждения по этому поводу будут носить скорее всего дилетантский, а то и попросту примитивный характер.

Проще всего (да так оно, казалось бы, само и напрашивается) было бы назвать «Лютова» романом-биографией. И подзаголовок «Вольные фантазии из жизни писателя Исаака Эммануиловича Бабеля» только способствует этому. «Бабель» – есть, «Лютов» – есть, чего ж еще надо? Но «Стать Лютовым» в такой же степени роман об Исааке Бабеле, в какой «Луна и грош» Моэма – роман о Гогене; и там, и здесь герой живет как бы под псевдонимом. Я бы не назвал это литературное лукавство приемом – лишь отблеском приема.

Суть тут не в страхе перед искривлением или, напротив, выпрямлением биографической достоверности. Вполне вероятно, Моэм преследовал ту же цель, что и я: не цепляться за рукав героя. Разумеется, можно – в зависимости от уровня мастерства – цепляться за этот самый рукав элегантно, кончиками пальцев, или же хватать грубо и нахраписто – всей пятерней. Можно неотвязно тащиться за своим героем, а можно, пританцовывая, шагать почти вровень с ним. Вот это и будет роман-биография, биографическая проза. Покойный Арман Лану блистательно демонстрировал свое умение писать такую прозу: в романе «Милый друг Мопассан» он движется рядом со своим великим героем, а иногда даже на полшага опережает его. Безупречная достоверность ведет Армана Лану, и по отношению к этой достоверности у читателя не возникает и тени сомнения. Писатель пускает читателя, как нынче выражаются, на свое информационное поле, и читатель, несомненно, душевно ему за это благодарен. Математическая, аптечная точность Лану всецело соответствует его замыслу: создать литературный памятник Мопассану, куда более долговечный, чем какой-либо иной: «бронзы многопудье» можно в лихую годину распилить и снести в пункт приема вторцветметсырья, в то время как слово все же неделимо и распиловке не поддается.

Итак, Лану скрупулезно следовал фактографии мопассановской жизни – и в событиях, коими была так богата бурная жизнь Ги, и в хронологии, выверенной с точностью швейцарского хронометра. Всякое отклонение от этих жестких параметров было бы воспринято и литературными критиками, и вглядчивыми доброхотами как недопустимая ошибка, основанная на недостаточном знании предмета. Но Лану и не отклонялся… Милый друг у него – несомненный Ги де Мопассан, роковая андрогина Жизель вызывает у читателя чувство застенчивого отвращения, а сумасшедший дом в Пасси выписан до деталей, до последней травинки на чахлом газоне. Воссоздано, как говорится, и дыхание эпохи, и социальный фон, пейзаж нарисован мастерской кистью, – дай-то Бог нашим литературным современникам вспомнить уроки русских классиков по этой части и применить эти уроки на практике!

Моэм не хуже Лану написал последний дом Гогена. Моэм ставил перед собой иные задачи. Решая их на страницах своего романа, он отверг прием литературного сканирования. Его взгляд на своего тихо взбунтовавшегося героя не лучше и не хуже, не шире и не уже, чем взгляд Лану на своего, – он другой. Фантастический пример Гогена стал стержнем книги о закономерном разрыве творческого индивидуума с опостылевшей ему вязкой средой обитания. Герой Моэма в определенной степени стал собирательным литературным образом, а Мопассан Лану остался Мопассаном.

Иуда Гросман не собирается духовно порывать со своей национальной средой, да он и не в состоянии это сделать. Напротив, именно принадлежность к этой среде формирует его литературные устремления, делает русско-еврейским писателем.

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2004

Цитировать

Маркиш, Д. И назвали кошку кошкой / Д. Маркиш // Вопросы литературы. - 2004 - №3. - C. 267-273
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке