Выпуск №6, 2025

– Для начала – вопрос про арифметику. Дмитрий Бак написал книгу про сотню современных поэтов. Алексей Алехин считает, что их в десять раз больше, если сосчитать авторов журнала «Арион». А сколько, по-твоему, поэтов в России и каково их оптимальное количество?

– Думаю, что все-таки настоящих, больших поэтов много быть не может. Если мы посмотрим назад на ХХ век, можно называть разные имена, но вот по самой высшей мере – их около десяти, на разные вкусы. Для меня это – Мандельштам, Пастернак, Ахматова, Цветаева. Если перейти к концу века, понятно, что это Бродский, а также такой непризнанный гений, как Губанов, например. К сожалению, малоизвестный замечательный поэт Алексей Прасолов. Да много имен…

Вообще, русская поэзия чрезвычайно богата. Про оптимальное количество поэтов на душу населения говорить, конечно, странно, потому что искусство вообще и поэзию в частности нельзя загнать в арифметические или какие-то другие рамки. Если же пофантазировать, пусть будет на миллион читателей один крупный поэт. То есть примерно полторы сотни больших поэтов набрать можно. Хороших, действительно хороших поэтов много – достаточно открыть «Журнальный зал».

У нас сложилась уникальная ситуация, когда работают ребята и девчонки моего поколения, есть даже уже моложе, те, кому 20, 22, 23 года – и в то же самое время пишут наши классики: Евгений Рейн, Олег Чухонцев, Александр Кушнер, которые кому-то в прадедушки годятся! Получается, сразу несколько поколений русской поэзии работают параллельно. Такого никогда не было. Вот поэтому, действительно, сегодня богатейшее, интереснейшее время. И жить сейчас – большое счастье.

– Но, мне кажется, немножко сложно говорить о преемственности. Вряд ли Рейн и нынешние двадцатилетние читают друг друга…

– Двадцатилетние – читают Рейна. И я его очень люблю как поэта. Сейчас в нашей литературе несколько поэтических пластов. Нельзя, конечно, сказать, Гандлевский учится у Рейна, а мы учимся у Гандлевского. Но и это хорошо. Настоящий поэт всегда найдет свой путь.

– Коль скоро ты назвал наших мэтров, прошу озвучить также имена из поколения тридцатилетних. Насколько эта генерация перспективна?

– Вот все вокруг говорят про прозу нынешних тридцатилетних. Естественно, многих из них я знаю, приятельствую со многими. Но, честно скажу, не восхищаюсь этим прозаическим поколением. В отличие от поэтического. Первый из поэтов, кто приходит на ум – мой друг-соперник Антон Азаренков. Он замечательный поэт, думаю, у него большое будущее.

Конечно, хочется назвать и своих друзей – Варю Заборцеву, Гришу Князева… С Гришей вообще ситуация очень интересная была. Когда я в первый раз прочел его стихи, они мне показались хорошими, правильными – и довольно скучными. То есть я в них не отыскал ничего особенного. И путь для того, чтобы открыть Гришу, чудесного поэта, звучащего на высокой, чистой ноте был у меня довольно долгим. Павел Крючков несколько раз мне говорил: а ты вот так посмотри на Князева, а теперь с этого угла, потом еще раз смени оптику. И вдруг словно какие-то окна распахнулись, и вот она – классическая свежесть…

– А это не оксюморон – классическая свежесть?

– Классическое в Грише есть, это очевидно. Но весь с тем же – такой настоящий, чистый, высокий при всей кажущейся правильности и классичности…

– А вот Бориса Пейгина и Марию Затонскую ты причисляешь к своему поэтическому поколению?

–Ну, Боря все-таки постарше. И Костя Комаров. И Лена Жамбалова, светлая ей память. В Липки мы входили, считай, вместе. Я – немногим позже. Маша Затонская – чудесный поэт, один из лучших в поколении. Пейгин – тоже сильный, замечательный поэт, за ним чувствуется какое-то абсолютно поэтическое гудение. Вообще, очень много имен можно назвать из тех, кому сейчас не больше сорока.

– Когда человек входит в литературу, у него уже есть определенный круг авторитетов в поэзии и прозе. Когда же молодой автор обретает свой голос, этот список заметно измениться. А твои кумиры – одни и те же на всю жизнь?

–В совсем юные годы я был влюблен в раннего Евтушенко. Я не подражал ему в чистом виде, мне нравился образ поэта, привлекали и феномен стадионной поэзии, и атмосфера оттепели. Потом интерес к Евтушенко, слава богу, прошел. Начался период увлечения Соснорой – тоже не слишком долгий. Ну и так далее. Сейчас, например, Чухонцев.

Думаю, что не бывает и не может быть каких-то незыблемых с поэтической точки зрения авторитетов. Но вот как человек Евтушенко остался для меня примером гражданственности. Хотя ряд поступков и заявлений не могут не вызвать вопросов, конечно.

Так получилось, что Евтушенко стал первым поэтом, которого я вживую увидел, будучи совсем юным. И одним из первых поэтов, кого я внимательно прочел. Когда он приезжал из Америки в Москву, я ходил на его концерты. Ни Вознесенский, ни Рождественский мне никогда не были близки. А вот, к примеру, раннего Евтушенко я знаю наизусть километрами. Он еще и прозаик замечательный. Его монументальный труд, антология «Десять веков русской поэзии», великолепен, его еще оценят по достоинству.

– Вроде как далеко не все поэты тратят время на чтение прозы – а ты?

– Я трачу время не только на чтение прозы. Я трачу время еще и на то, чтобы ее писать, прозу эту самую несчастную!

– Кого считаешь своим учителем? Набокова? Тургенева?

– Набокова я очень люблю, Тургенева люблю. Но вообще в прозе нередко раздражает «прозаичность» текста. Терпеть не могу правильно построенный сюжет, все эти выверенные диалоги. Я не люблю, когда искусство искусственно! Искусство должно быть естественно.

Возьмем великого стилиста Набокова. Понятно, насколько там все просчитано, но даже при самом внимательном чтении все равно остаются какие-то тайны. А в том, что делают сейчас молодые и не очень молодые писатели – там нет или почти нет тайны…

Мне очень интересна проза Ильи Кочергина – с точки зрения поиска слова, поиска выражения действительности, поиска какого-то нового пути. Читатель должен распахнуть глаза и увидеть мир вокруг.

– А как тебе то, что пишет сверстник и друг Кочергина – Роман Сенчин? Некоторые упрекают его излишней мрачности…

– Ну, мрачность не порок. Проза Сенчина мне меньше интересна – и как читателю, и как человеку пишущему. При этом Сенчин мощный писатель, у него есть очень классные вещи.

– Для меня было неожиданным известие о том, что ты стал совмещать поэзию и прозу. Как обычно говорят? «Лета к суровой прозе клонят». А тебе еще жить да жить, что называется. Ты реально со школьной скамьи писал то одно, то другое? Мне кажется, очень трудно совмещать в одной голове поэзию и прозу…

– Просто это разные регистры. Да нет, я не настоящий прозаик, потому что пишу прозу поэтическим методом.

В детстве писал очерки о природе, птицах, путешествиях. Публиковался – сначала в районной газете, потом в областной, в федеральном издании «Вестник ЗОЖ» с миллионными тиражами. Получал приличные по тем временам гонорары – и пачками письма от читателей: «Уважаемый Василий Павлович…» Все думали, что я убеленный сединами старец…

Деньги я копил на фотоаппарат. Купил, стал бегать за птицами. В общем, тогда я получал гораздо больше за свой писательский труд, чем сейчас.

 – Следующий вопрос для меня сложен, поэтому адресую его тебе: стихи – это монолог или диалог?

– Это полилог! Помнишь, у Кушнера? «Рай – это место, где Пушкин читает Толстого». Я очень люблю Овидия и не считаю дерзостью диалог с ним в своих текстах. У меня есть и другие незримые собеседники – Данте, Тютчев… У Алексея Алехина есть такая мысль: поэзия – это такая комната, где живы все, и ты приходишь со своими несчастными листочками и встаешь перед Пушкиным…

– Очевидно, что стихи все-таки отчасти и авторское высказывание, то есть монолог по сути. Как ты определяешь его продолжительность? Пишешь на выдохе, а потом дорабатываешь и текст становится в два раза короче?

– Я сейчас грущу, потому что размер моего высказывания сократился до 2-3 строчек. В последней подборке в «Новом мире» («Заяц и стихотворение», 2024, № 12) почти все стихи размером максимум 5-6 строк.

– Это что за хоккуобразное творчество?

– Конечно, у меня там не хокку. Был такой поэт Валерий Прокошин, который вполне сознательно практиковал русское хокку. А я просто ищу выражение, которое ритмически было бы близко моей душе, было бы близко тому, что я вижу вокруг себя. Получается очень лаконично. Я от этого грущу, мне вообще хочется писать, как Багрицкий в 1920-е годы. Имея некоторое мастерство, я могу написать длинные стихи. Но это не будет настоящим. Сейчас приходят маленькие вещи. Что ж, тоже интересный опыт.

– В поэзии ритм плюс метафорика приводит к синергетическому эффекту, а рифма тут, получается, бонус? Что тебя привлекает в поэзии?

– Как читатели меня привлекают все-таки тексты рифмованные, протянутые во времени и пространстве. Но у самого получается писать по-другому. Получаются верлибры коротенькие, хотя порой и выскакивает рифма, и хочется верить, что она естественно выскакивает.

– На три строфы три ударные строчки. Это перебор?

– Если из дюжины строк три ударные, сильные – какой же это перебор? Окуджава говорил, что настоящие стихи – это полет кошки с пятого этажа. А Блок писал: в лирических стихах не должно быть больше пяти строф. Мне кажется, все это не важно. А важно совсем-совсем другое.

– А что?

– Во-первых, естественность. Во-вторых, свой путь или хотя бы его поиск. В- третьих, мастерство. Стихи все-таки надо уметь писать.

Сон, приснившийся белым стихом

 ...и ранняя измена.
Лето, лето.
Отец, похожий на Хемингуэя.
Уборочная.
Съемки кинофильма.
Спор с режиссером.
Дождь к утру.
Измена.
Без телефона, в центр, на работу.
Киоск газетный – славный атавизм.
О друг последний, друг случайный,
                                              слушай,
как хорошо пешком до центра.
Листья.
Туман и колокольчики трамвая.
Дай телефон, мне нужно позвонить.

– Ты пишешь стихи, их публикуют, ты получаешь премию. Ты пишешь прозу, ее публикуют, издают книгу. Сегодня ты впервые выходишь в сад собирать сливы, они падают тебе сами в руки. Когда все само падает в руки, как с этим жить? Что ты для этого делаешь? Научи!

– Чтобы слива в руку упала, чтобы эти деревья вообще здесь прижились, тут должны были горбатиться не один год Люба и Илья Кочергины. Всегда за каждой падающей сливой лежит большой труд. Не всегда совпадают руки, которые собирают урожай, с руками, которые сначала приложились, возделали сад. И, наверное, действительно можно позавидовать тому, кто частенько находится под падающими сливами.

Но сюжеты просто так не падают. Они падают, когда ты готов к этому сюжету. То есть сначала предстоит возделать свой маленький внутренний сад. А если ты профукаешь сюжет и ничего не напишешь, он на тебя обидится и скажет другому сюжету: не приходи туда, это бесполезно.

– То есть ты себя не считаешь везунчиком женского рода?

– Считаю, конечно. Я вообще убеждаюсь, что жизнь довольно щедра. Но в чем-то другом она забирает. С виду на моей голове обычные кудри. Но я же к каждому не подхожу и не показываю, сколько у меня седых волос – в 26 лет! Я стесняюсь своей седины, а за ней боль.

–Этот год еще не закончился, а у тебя уже вышли две книги – стихов и прозы. Будешь и дальше идти параллельными курсами поэта и прозаика?

– Наверное, есть опаска, что стихи теперь будут как большое и редкое счастье. Сейчас мне писать прозу азартнее. Интересно в ней какие-то новые возможности находить. Вчера на концерте (импровизированный концерт на веранде Кочергиных. – Ю. Т.) Умка сказала: бывает, песни не приходят три года, десять лет. Вот и у меня сейчас затишье, которого, естественно, боюсь. Плохо другое: я начинаю злиться на себя, когда стихи не идут. При этом считаю, что от злости стихи не пишутся. Вот и выходит затишье.

Зато проза буквально сваливается в таком количестве, что уже не знаю, что делать с таким количеством историй и сюжетов. Успокаивает, что большая часть все-таки уже в компьютере. Осталось прочувствовать, как это будет сочетаться в едином тексте. Я вообще все по наитию делаю. Я не знаю, как надо, как правильно работать с прозой.

– А спросить у старших товарищей?

– Конечно, я очень много спрашиваю. Я считаю, что просить совета не стыдно. Самый глупый вопрос – незаданный! Моя большая мечта – чтобы наша речь, художественная особенно, шла на стыке поэтической и прозаической. Мне так хочется размыть границы жанров! В прозе больше всего ценю поэзию. А в стихах мне нравится, когда в них вплетен какой-то сюжет, когда они не совсем в безвоздушном пространстве существуют, а за ним прослеживается что-то житейское. И пускай в стихах появляются прозаизмы, я их ценю; это значит, что поэзией стало то, что до этого поэзией не являлось. Это же здорово.

– Прочитав твою прозу, никто не посоветовал завязывать со стихами?

– Нет, нет, нет. Мои мастера, перед которыми я чувствовала некую ответственность, помогали мою первую книжку стихов «Белым по белому» выносить. Она же как ребенок – немножко переношенный, может быть, но лучше так, чем наоборот. Так вот, все наставники мне напомнили: поэт проверяется по второй книге. И я очень рада, что получила такой «отрезвитель» – сразу же.

А моя прозаическая книга, как мне кажется, для многих стала маленьким удивлением именно потому, что проза в ней едина. То есть тексты, что были разрозненными, собрались под одной обложкой, и как будто какая-то одна история получилась, хотя она так не задумывалась. Эта книга составилась сама. В ней все в хронологическом порядке…

– Но и с разгромными критическими статьями ты не сталкивалась?

– Книжка «Береги косу, Варварушка» вышла совсем недавно, в июне. Но вообще я критики не боюсь, я боюсь необоснованных горячих суждений. Мне кажется, в споре или конфликте самое главное – быть убедительным. И если критическая статья убедит меня в недостатках книги, я буду счастлива. Потому что каждая книга должна немножечко спорить с предыдущей. Тогда есть рост мысли. И мне важно, чтобы моя следующая прозаическая книга как будто бы поспорила с предыдущей.

–То есть у тебя и поэзия спорит не с прозой, а с другой поэзией?

– Поэзия для меня – это больше про образ, интонацию. А проза больше про мыслеплетение. И если прозаик пишет десять одинаковых книг, пусть и на разном материале, значит, и он не растет, и читателю с ним скучно.

– А он может сказать: я нашел свою тему!

– А вот тема действительно может остаться одна. Если честно, я перестаю бояться дальше писать про свою Пинегу. Первое время меня пугали: обязательно надо сместить систему координат, выбрать другое время или еще что-то. А мне важнее, чтобы я в мыслеплетении пошла дальше, а не в географии.

– Обычно поэты для своей книги придумывают название сами, а у прозаиков – кто угодно: редакторы, издатели, продюсеры. А у тебя как?

– Да, с названием была беда. «Береги косу, Варварушка» – не мое название. Кажется, только очень самовлюбленный автор назовет так книгу. Хорошо еще, девушка на обложке стоит лицом к реке, и я могу просто сказать: это не я. Две недели мучала издательство разными вариантами названия, но все нарушали ту цельность, которая уже была. В конце концов муж мне сказал: Варя, доверяй профессионалам, не лезь не в свое дело. И сейчас я смотрю на свою книжку и понимаю, что она должна называться именно так!

– А в названии твоей поэтической книжки «Белым по белому» – отсылка к палимпсесту, когда невидимое становится видимым. Тоже долго мучилась с названием?

– Это была тоже мучительная история – на всю весну. Наверное, потому и не писала стихов, что нужно было додумать написанное ранее. Крестный отец этой книжки – Алексей Давидович Алехин, он и придумал название. У меня сначала было «Набело хочется жить», потом «Набело жить», затем «Дерево на воде». Но в последнем случае мы посчитали, что это слишком мудрено, я пока еще не дописала историю с моей вертикалью-горизонталью, которую я вижу в соединении земли и воды. И вдруг однажды Алексей Давидович говорит: «Я бы назвал эту книгу «Белым по белому»!» А это название одной северной вышивки, моей любимой, и тут все совпало. Я не думала о том, что невидимое может стать видимым. Я думала о вышивке, в которой узор на ткани создается путем пропусков. А поэзия – это же и есть недосказанное…

– Год назад на первый «Феня-фест» приехал квартет молодых поэтов. Сейчас собралось народу в десять раз больше. Удалось ли открыть какую-то новую персону для себя?

– Да тут все персоны. Особенно рада, что познакомилась с девочками из нашего домика, студентками Литинститута, Ану и Наташей. Интересно, что с Ану Костя мы встретились не на моем Севере, не у нее в Монголии, а в странной точке – в деревне Рязанской области. Одна из тем, которая меня сегодня очень интересует, – это тема современного кочевничества. Мне кажется, сейчас появилось какое-то новое кочевничество, и мало кто знает о том, что он современный кочевник! Но мы с Ану об этом поговорить не успели. Видимо, это наш будущий разговор.

А вообще, смотри, на «Феня-фесте» все ходят в платьишках, тапочках, босиком. Это все создает какой-то свой ритм, да? И никаких тебе сирен, доставок, самокатов или еще чего-нибудь отвлекающего. Хотя трактор вчера поздно вечером шумел очень сильно. И я, лежа в гамаке, поймала себя на страхе, что этот трактор сейчас зайдет и все, что здесь есть, снесет…

– Скорее всего, он появился в виде танка в твоей голове…

– Да нет, он просто появился в образе чего-то большого, шумного и не смотрящего под ноги. Он не беспощадный, не жестокий, он просто оголтелый. И я подумала: господи, неужели этот трактор сейчас придет и все испортит…

– На втором «Феня-фесте» – разнообразие в программе. Тут тебе и мастер-класс по лепке игрушек, и кино про поэтов, и творческие задания, и купание в реке, и шахматный блиц, и концерт Умки. К слову, ты ее раньше не встречала?

– Нет. И вчера мне показалось, что, может быть, концерт Умки – это главная причина, почему я была здесь в эти дни. У Умки есть вот эта незашоренность, есть свобода в музыке, есть легкое отношение к текстам, она не боится играть словами. Меня это завораживает. Ведь многие уже к двадцати годам, как старики, ходят такие смешные…

– В фильме Ольги Столповской «Надень свое лучшее платье», впервые показанном у Кочергиных, представлены три поэтессы – очень разные, очень яркие: Лера Манович, Дана Курская, Лета Югай. Я знаком с двумя из них. Узнаваем ли кто-то на экране для тебя?

– Мне было особенно интересно смотреть, потому что я лично не знакома ни с одной из них. Но я знала стихи всех участниц этого фильма. И было интересно послушать их живую речь. Голос Даны Курской я представляла себе совсем по-другому. Мне казалось, он более жесткий, более грубый, более уверенный. А у нее такой хрупкий голос в фильме. И это удивительно было для меня. Увидела Лету Югай такой домашней… А Леру Манович такой задумчивой… Здорово!

Мне кажется, их троих объединяет какое-то несовпадение с временем. Они чувствуют, что происходит нечто, с чем совпасть невозможно, но надо ужиться. И каждая искала свой выход. Я этот фильм поняла именно так.

Знаешь, я в свое время опасалась зачитываться стихами Леты – если бы попала под обаяние ее интонации, то, наверное, освободилась бы нескоро. А, может быть, тогда не пришло время читать Лету. Просто я не хватаю книги оголтело, а жду, что текст сам придет в руки. Вот тут я перестала бояться, что не успею прочитывать все, чего хотелось бы.

– Про стихи такой у меня вопрос. В 2003 году я впервые обсудился на семинаре сибирских авторов. Среди мастеров был Анатолий Кобенков, иркутский поэт. Он говорил: строка должна быть влажной. Как тебе такой эпитет? И вообще, как ты к эпитетам относишься? И какие строки ты приветствуешь – влажные или, наоборот, горячие и шершавые?

– О, это интересно. Мне кажется, строка должна быть разной. Заразительной, энергоемкой, пульсирующей. Пульс ведь тоже бывает разный. И энергия бывает разная. Мне кажется, самое большое богатство нашей жизни – это ее многообразие. И если мы сведем только к влажным строкам всю поэзию…

– Может быть, хотя бы отказаться от пересушенных строчек?

– Ну, это примерно то же самое, что не есть сухофрукты, а есть только свежие абрикосы. Нет, пускай будут и курага, и абрикосы, и изюм с черносливом.

– Слушай, если каждая строчка будет на разрыв аорты…

– Я не про разрыв. Я говорю, энергия бывает разная. Бывает же энергия молчания, энергия тишины. Это тоже энергия. Просто хочется, чтобы стихотворение пульсировало, чтобы слово вышло за рамки слова и вместило в себя что-то большее, чем набор букв.

– Скажи, «Лицей» и «Липки» – это уже литература или еще нет?

– А как мы можем знать изнутри? Мне кажется, этого не видно. Это надо, чтобы кто-то глянул со своей колокольни. А если действительно верить, что в финалистах лучшие… Тогда лично мне неясно, почему в 2023 году на «Лицей» подался поэт из Казахстана Аман Рахметов и не прошел дальше длинного списка. В этом году то же самое произошло с Арманом Комаровым, и я снова не понимала, почему премия не замечает эти стихи?

– Стихи – это монолог или диалог?

– Полилог, я бы сказала. Потому что там точно не два собеседника, а множество. Да, творчество – это «через себя писание». Но ты же не сидишь в вакууме голосовом, слышишь разные интонации, что-то вмещаешь в себя, что-то выпускаешь из себя. Вот и книга – результат такого полилога, как мне кажется.

– А говорят, что поэзия – разговор автора с Богом…

– Но ведь Бога мы слышим через разные голоса. Поэтому все равно полилог получается.

* * *
Большое розовое небо,
Большая тишь на берегу.
Как благодарственный молебен,
Пишу "спасибо" на снегу.

Простое, круглое, большое.
Озябшей варежкой пишу.
За то, что утром снег пошел и
Мне так знаком его маршрут.

 Он сверху вниз, а я навстречу,
И этот миг для нас двоих.
Благодарю за эту вечность
На белых варежках моих.

Беседу вел Ю. Татаренко

– Филфак поэту в помощь или нет?

– Мой филфак не был для меня местом для чисто филологического, академического образования, он помог мне и расширить кругозор, и найти источники вдохновения, которых мне не хватало в тот момент. Именно в универе меня многое вдохновляло, я тогда был влюблен. И эта влюбленность, этот интерес к жизни усиливались общей студенческой атмосферой, чтением, в том числе и великолепных научных работ. Иногда вспоминаю, как делал конспекты по введению в языкознание на первом курсе и как мне хотелось от этого писать стихи. Открыл, что в науке, оказывается, есть своя поэзия, своя красота. Вообще, многое на филфаке вызывало творческий отклик.

В принципе, у меня есть такая особенность: жизнь в разных ее проявлениях (наверное, не во всех, но во многих) вызывает отклик, желание за ней записать и как-то ее пропустить через словесное сито. Где-то текст остается все-таки сугубо личным и не выходит за рамки моего случая. А где-то – выходит, и тут нет рецептов, нет какой-то закономерности. Жизнь сама дарит впечатления и сюжеты, какие-то повороты. И ты подглядываешь за ней, ты в ней участвуешь, и стихи – это такое попутное явление. Да, стихи – мои попутчики, свидетели моей жизни, участники ее.

– Наверное, меньше всего подобного рода дневниковости в детской литературе?

– Мне кажется, детская литература предполагает игру с ребенком – но игру честную. А дневник предполагает откровенность, прямоту перед собой, перед прожитым днем. С малышами все-таки порой невозможно совсем прямо говорить, к общению с ними нужно подходить творчески. Мне это не сложно. Наверное, во мне достаточно много от ребенка осталось до сих пор – немного наивный взгляд, доверие, удивление.

– Есть шутливая фраза: «Знания забываются, а годы учебы – никогда». Согласен?

– У нас была очень маленькая учебная группа, меньше десяти человек – видимо, как результат демографической ямы 1990-х. Нам рассказывали о легендарных временах, когда в аудитории еле помещались 120 студентов, некоторые даже сидели на подоконниках. На филфаке традиционно учатся в основном девушки. В нашей группе было всего два парня, нас воспринимали как белых ворон…

Диплом я писал по Арсению Тарковскому. У меня отложилось в памяти, как в белые ночи в год моего выпуска из школы мы с мамой и старшей сестрой идем к даче и хором читаем «Первые свидания», «Эвридику». Я полюбил Тарковского именно через этот момент совместного чтения, это было потрясающе. Вообще, мама любила читать нам стихи вслух на улице. Дело в том, что в Великом Новгороде было много мата. И мама не хотела, чтобы мы слушали и впитывали нецензурщину и похабщину, и она перекрывала все это безобразие либо песнями, либо стихами. Помню, в моем детстве мы по очереди декламировали Пастернака, Заболоцкого, Хармса…

– Сейчас сложилось довольно представительное, интересное и разнообразное поэтическое поколение двадцати-тридцатилетних. Кого вы к нему причисляете?

– Пока вот у нас такой ближний дружеский круг: Варя Заборцева, Вася Нацентов, Паша Пономарев… Все мы разные, но при этом есть стержневое, смысловое общее. Я не знаю, за счет чего дружба рождается, как она сохраняется. Дружба – это удивительное состояние души. Мне кажется, мы с ребятами как будто родственны. У каждого из нас есть стремление к светлому, гуманистическому началу в человеке. Хотя у каждого в нашей компании своя гармония, свое представление о мире и о литературе, нам важно уберечь в стихах не только дар и мастерство, но и человечность.

– Место для чтения стихов и сочинения стихов – это одно и то же место?

– Чужие стихи никогда не читаю на ходу – из уважения к работе пишущего. А вот свои стихи поневоле приходится писать где угодно. Спускаясь в трубу метро, поднимаясь по лестнице – с риском оступиться и сломать ногу. Со своими я все-таки не церемонюсь, времени нет. Потому что стихи – такие летучие. Как музыка, да? Если не поймаешь и не запишешь музыку, жди новой, если она придет.

– Ваше отношение к поэтическим экспериментам и комбинаторной поэзии?

– Мы с друзьями много говорим о сочетании в искусстве традиции – и эксперимента, игрового, провокационного подхода. Мне самому ближе не радикальные методы в жизни и в искусстве, а скорее «серединный» путь в поисках гармонии и света, иными словами – такого ровного долгого горения вместо резких всполохов пламени…

– То есть вы не пробовали писать акростихи, анаграммы, палиндромы?

– По-моему, эти увлечения, как правило, проходят в юности довольно быстро. Эксперименты привлекают, если сама судьба не дает понимания глубинных, сущностных вещей, не пишет тебя самого. До тех пор заигрывание со словом ради заигрывания может длиться у литератора всю жизнь. Кому-то нравится исследовать потенциал языка. Для меня не в этом соль поэзии. Традицию можно изучать и обновлять изнутри и искать в ней новое. Но я не забираю игрушки у людей, пускай они играют азартно в то, что близко и интересно им. У меня, наверное, просто-напросто немножко другие игрушки.

– Афористичность стихам насколько необходима?

– Афористичность, на мой взгляд, – это сплав мысли и музыки в одном. Тот удачный случай, когда найденная емкая фраза-формула ярко, звонко звучит. Но афористичность сама по себе, как самоцель, как игровой элемент, наверное, не всегда уместна. Вообще, для меня крайне важен момент органики, естественности того или иного привлеченного способа выражения в слове. Я за соразмерность и соприродность того, о чем ты пишешь и как ты об этом пишешь. По мне, важно осознавать, насколько письмо соответствует и созвучно тебе самому, твоему сердечному и мыслительному ритму. Если вернуться к вопросу о дневниковости, для меня важно писать лирические стихи всегда с оглядкой на живое чувство, живое переживание, не выдумывать, не сочинять. Бывает, поэт фантазирует, порой изобретает очень любопытные вещи, но я в этих делах осторожен, можно либо наломать дров, либо уйти очень далеко, в темные языковые дебри.

– А что помогает домолчаться до стихов?

– Может, просто жить и оставаться чутким человеком. По возможности делать добрые дела, нужные не только тебе, но и людям. «Делай, что должно, и будь, что будет» – один из моих любимых жизненных девизов. Он меня очень поддерживает – и в трудные моменты, и в радостные, и периоды без стихов помогает принимать как благо.

– А когда приходит строчка, насколько сложно понять ее место в будущем стихотворении?

– Это чувствуется по ее интенции, по ее энергии. Обычно образ, мелодия будущего стихотворения возникают как-то сразу, а замысел раскрывается постепенно. Бывает некогда сесть и записать стихотворение целиком. Тогда набрасываю отдельные строчки, чтобы не улетучились, а потом, в свободную минуту, возвращаюсь к ним, снова загораюсь.

– То есть порой саморедактура отнимает много времени и сил?

– Да, у меня такой интересный подход, когда в работе над стихами слой за слоем снимаешь всю шелуху. Иногда в самом первом варианте бывает что-то совершенно невнятное, а потом стихотворение потихоньку проясняется, пронизывается живым смыслом и чувством, наполняется музыкой и, наконец, начинает звучать. Порой только десятый вариант стихотворения меня устроит. Но бывают и такие случаи, когда стихи пишутся набело сходу, вообще работы не требуется. Правда, это очень редко, чтобы они прямо с неба упали, как сливы сегодня сами падали в саду писателя Ильи Кочергина в открытые ладони Варе Заборцевой…

* * *
На свежевыпавшем снегу
То взрослый след, то след ребенка.
Оставленные на бегу,
Легли вразброс, легко и тонко.

Я не могу сказать по ним,
Чтó каждый знак несет и прячет,
Но памятью земли храним
И птичий след, и след кошачий.

Идущий сквозь толпу, сквозь шум
Дворами к метрополитену,
И я свой тихий след впишу,
А чей-то затопчу, задену.

Беседовал Ю. Татаренко

– Многие писатели сейчас совмещают работу над книгами с написанием нехудожественных текстов. Вы, например, были журналистом. Это помогает или мешает развиваться? 

– Журналистика для писателя – это такая дьявольская ловушка. Формально два очень похожих занятия. В обоих случаях – работа с текстом, в обоих – некая творческая самореализация. Но эти сферы построены на принципиально разных основаниях. Журналистика требует от тебя регулярного письма, заставляет встраиваться в разные формальные рамки. Кроме того, журналисту сложнее развиваться в языковой сфере.

 Мне в институте один преподаватель сказал: журналистика наложила неизгладимый отпечаток на ваше творчество и теперь язык любой вашей книги – журналистский.

Меня огорчает это наблюдение, потому что журналистика, по-моему, губит стиль. Но в то же время иногда она помогает. Может придавать письму энергичность и, конечно, дисциплинирует автора.

 А я счастлив, что  журналистская карьера осталась в прошлом, и не уверен, что какие-то преимущества этот опыт мне дал. Скорее я воспринимаю его как потерянное время.

– Сейчас перед глазами людей проносится огромное количество текстов. Это не только журналистские материалы, тем более уж не только книги, но и всякие посты в соцсетях, иные формы. В такие времена повсеместного текста вам как писателю ближе оставаться последним оплотом художественной речи или, наоборот, двигаться в общем потоке?

– Первый подход мне, конечно, ближе. Память у людей становится короткой, и разные критики и издатели внушают автору, что ему нужно все время о себе напоминать. Участвовать в каких-то сборниках, писать посты в соцсетях, раз в год нужно обязательно выпускать книгу… По-моему, это разрушительный путь. Моя стратегия – замедляться и искать: свой язык, новую форму, новые интересные решения.

– Кажется, для того, чтобы быть актуальным, нужно не только писать современно, но и общаться с активными игроками литературного процесса, везде мелькать. Легко ли вам это удается?

– Сейчас я как раз стараюсь минимизировать свое присутствие где бы то ни было. Это, может быть, какой-то сезонный период, связанный с осенью, с наступлением великой природной тьмы.

Однажды с приятелем мы обсуждали одну крупную институцию, о которой в последнее время вообще ничего не слышно. Я у него спрашиваю: а что с ними? И мне друг отвечает: «Они превратились в архив».

Я подумал, как это прекрасно – превратиться в архив. Я недавно занимался с пишущими студентами и давал им задание написать текст от лица неодушевленного предмета. Как раз в контексте этих занятий я буквально воспринял образ архива. Шкаф, который стоит где-то в темном углу. Мне самому захотелось вот так одеревенеть, просто стоять и молчать.

– Мне кажется, это становится возможным для писателя уже после того, как он утвердился в литературном процессе. А молодому автору – хотя мне, например, это кажется очень печальным и неправильным – как будто без мелькания никак…

– Я думаю, что прежде всего нужно действовать естественно. Не стоит натужно пытаться везде присутствовать, что-то выдавливать из себя, если не хочется. А если хочется, то и прекрасно. Это все может происходить периодами – вот у меня вышло три книги в течение полутора-двух лет. Я не чувствовал, что заставляю себя писать, просто был такой период.

Прежде всего автору нужно работать над своим уникальным взглядом на реальность. Это не обязательно должно выражаться в публикации текстов. Речь может идти о неких идеях, которые постоянно вращаются в голове. Если ты писатель или поэт, тебя всегда сопровождает это подводное течение, и в какой-то момент оно вырывается наружу.

– Как вы считаете, что сейчас можно назвать современным текстом?

– Года три-четыре назад я прочитал книгу Зебальда «Головокружение» и подумал, что вот это прямо то, что надо сейчас. Меня поразило, насколько свободно можно писать. Я как будто попал в писательский рай, где вообще нету жестких рамок, форм, структур. Можно начать текст с того, как ты лежишь в больнице, и приложить фотографию с видом из окна этой больницы, а уже в следующее мгновение пытаться реконструировать один день из жизни Франца Кафки в Вероне, потом – описывать какой-то странный случай в автобусе… Потом у тебя начинается историческое эссе, и одно перетекает в другое гармонично и завораживающе. После этого кажется, что конвенциональная проза – это какая-то клетушка на первом этаже с решетками на окнах, куда ты себя запираешь, хотя перед тобой открыт весь мир.

Второй пример – это трилогия Рейчел Каск «Контур», «Транзит» и «Kudos». Она описывает хорошо мне знакомый мир литератора, который едет на какой-то фестиваль, или там в писательскую школу, и по пути с кем-то общается, что-то замечает. Материал, из которого лично я бы выжал максимум несколько постов в телеграм, Каск превращает в трилогию. Эти книги показывают, как можно из вот этого сора повседневности создавать великое искусство. Так что для меня современный текст – внешне бесструктурный, и при этом очень поэтичный и самобытный.

– Получилось ли у вас воплотить эту свободу в каком-нибудь своем тексте? 

– Мне кажется, я сейчас в фоновом режиме стараюсь двигаться именно туда. Но вообще это направление я нащупал для себя в книге «Бог тревоги» (2020). Там все равно есть сюжетные рамки, но я стараюсь их преодолеть и произвести поток текста, который как бы только притворяется романом.

И еще «Зоны отдыха» (2021). Они вообще не задумывались как книга. Это естественным образом родившийся набор дневниковых заметок по следам моих прогулок по кладбищам в Петербурге. Я себя почувствовал Моцартом и Сальери в одном лице, потому что когда я пишу книги прозы, то систематически совершаю усилия и ощущаю минимальный выхлоп. А с «Зонами отдыха» наоборот получилось: я вообще не прикладывал никаких усилий, книга родилась сама собой и при этом стала бестселлером в независимых книжных. Это моя самая популярная книга. Тогда я понял, что, наверное, это правильный путь – писать то, что тебе нравится, не задумываясь о форме.

– Но при этом ваши более поздние романы, как «Комната Вагинова» (2023) и «Курорт» (2024), они же структурно конвенциональные…

– Я человек заторможенный.  Как будто уже осознал, как нужно писать, и все равно у меня с тех пор вышло еще две книги, которые этому противоречат. Да и «Комната Вагинова» мне немножко сбила траекторию. Мы договорились с сервисом «Яндекс.Книги», чтобы я написал книжный сериал, и я впал в этот соблазн, который всегда, мне кажется, подстерегает автора, когда ты можешь заработать денег своим творчеством.

– А какие-нибудь произведения смежных видов искусства помогали вам нащупать интонацию современности?

– В первую очередь, кино, или даже антикино. Я понял, что вообще утратил способность воспринимать нормальные сюжетные фильмы и сериалы. Мне просто слишком скучно это смотреть. Я вот подсел на всякое пост-пост-мета-мета, на всякое условное, экспериментальное типа сериала «Шоу о шоу» Кавеха Зейхеди. Это история про мужчину, который снимает мокьюментари о своих близких и его жизнь из-за этого разрушается. Еще «Репетиция», «Полезные советы с Джоном Уилсоном»… То есть такие штуки, где размывается грань между реальностью и вымыслом, где есть некий неуютный антиюмор и все построено на дискомфорте, не неочевидных решениях. В кино в этом плане мой кумир – Ульрих Зайдль. Это то, что меня вдохновляет, и я бы хотел видеть подобное в литературе, но что-то мне не попадается.

– Есть ли у литературы будущее в том виде, в котором мы ее знаем, или она будет неизбежно перетекать в какие-то гибридные, не исключительно текстовые форматы?

– Разговоры на тему того, что книга умирает, я слышу двадцать лет. О том, что литература умирает, говорят уже лет десять. Мне кажется, что много всего будет существовать одновременно. Будут и классические конвенциональные романы, и рассказы, и еще что угодно. Просто у автора будет максимально широкий инструментарий и беспрецедентное количество вариантов для создания чего-то по-настоящему уникального.

Беседовал И. Склярский

— Какие тенденции вы видите в современной русскоязычной литературе?

— Чувствуется возрастающий запрос на уход от прямого посыла — в притчеобразность, в жанровое обрамление, позволяющее говорить о внежанровом. В этом ключе вспоминаются и Шамиль Идиатуллин, и, например, книжный хит от Марии Закрученко «Bookship. Последний книжный магазин во Вселенной», где космоопера освещает узнаваемые современные реалии.

По ощущениям, теряет позиции автофикшн, но значимее становится документальная проза. Возможно, «маленький человек» уходит в тень. Как пример документальной прозы, которая в чем-то соперничает и даже спорит с автофициональной, — «Люди, которых нет на карте» Ефросинии Капустиной. Это дневник волонтерки, где описаны будни Гватемалы и Никарагуа. Здесь фотографический инструментарий работает на отстранение: нам важна не столько героиня, сколько мир вокруг нее. Ее взгляд и воспоминания присутствуют, но не они важны, не о ней эта история. А вот «Улица Холодова» Евгении Некрасовой проходит на грани автофикшна и документальной прозы.

— Есть ли что-то, чего современной литературе недостает?

— Сейчас в литературной практике практически нет интермедиальности, какой-то подключенности к другим форматам. Причем, кажется, это проблема не только наша, но и зарубежной сферы. Пока не очень понимаю, с чем это связано, хотя очевидно: литературе уже тесно в рамках текста, необходим выход и на другие форматы.

Кажется, что-то подобное делалось в сервисе «Строки» в рамках электронного чтения детской литературы: можно было переходить по QR‑кодам, проходить дополнительные квесты, разглядывать картинки на сторонних сайтах. Ясно, что текст — не единственный способ повествования, и другие форматы заслуживают внимания. Существующие решения — например, аудиосериалы — заигрывают с этой темой, но, кажется, очень поверхностно, ведь написать текст с клиффхэнгерами и выпускать его сериями — это ещё не равно включить в литературу киноязык, скажем так.

Не хватает в принципе диалога между разными сферами: музыкой, театром, танцем. Было бы интересно воспринимать тексты как, например, более или менее «театральные» — и соответственно адаптировать их подачу; если есть опция записать аудиоспектакль — сделать именно спектакль. Тексты кинематографичные, например, заслуживают качественных трейлеров, а не просто бегущей строки на фоне черного листа с тревожной музыкой.

Это то, над чем стоит работать, потому что литература сегодня существенно проигрывает другим форматам по охвату аудитории. Тексты могут становиться более театральными, включать музыкальные элементы, каким-то образом взаимодействовать с соседними сферами.

Возможно, дело еще и в том, как проходят презентации в книжном мире. Они мне кажется очень-очень устаревшими — в том числе сам формат разговора с писателем о его тексте.

— Что может созреть в литературе через пару лет такого, чего нет сейчас?

— По ощущениям, мы стремимся к большей лаконичности. Это связано, вероятно, и с рассеянностью внимания современного поколения, и с тем, что мир стал намного быстрее: времени на медленное чтение остается все меньше, а у автора — меньше права на многословность, если она не оправдана. Когда я вижу объемный современный роман, мне как будто сразу нужно понять: точно ли народился новый Бальзак? оправдан ли такой размер сюжетом и типом повествования? соразмерно ли количество страниц количеству смыслов?

Безусловно, есть жанры, где многословность уместна. Например, роман‑сагу Натальи Илишкиной «Улан‑Далай» вряд ли можно уместить в 300 страниц — потери будут очевидны. А вот история отдельного героя, кажется, все больше тяготеет к лаконичности и сдержанности, к тому, чтобы оставлять больше пространства для читателя.

Граница между современным романом и повестью размывается. Если мы посмотрим на сериальную индустрию, то увидим, что и там уже не найти историй на 20 с лишним серий в сезоне — время ужимается для всех.

— Что значит быть писателем сегодня?

Быть писателем в современных условиях значит прежде всего жить в условиях ограничений, причем вызванных сразу несколькими факторами.

Во-первых, быть писателем — по крайней мере, в России — автоматически значит быть им «по совместительству». По умолчанию предполагается, что у автора есть еще какая-то работа, «настоящая», а письму отводится роль необязательного занятия, почти хобби. А хобби может предполагать отсутствие дисциплины, четкого графика, дедлайнов, потому что основное внимание, скорее всего, уже сосредоточено на той самой «настоящей» работе, которая обеспечивает автору жизнь.

Во‑вторых, внешние ограничения в виде усиливающегося давления: все меньше серых зон, все больше запретов, все больше неопределенности у издательств и самих авторов — о чем еще можно говорить, а о чем уже нельзя?

Это особенно сложно именно для литературы, которая пишется долго. За время, пока ты пишешь, основную линию текста могут признать недопустимой — и, главное, невозможно предсказать, что разрешено, а что нет. Например, то же упоминание наркотиков, которое еще недавно встречалось в сериалах и песнях, сейчас попадает под запрет. А кто‑то, возможно, писал роман о борьбе с наркозависимостью…

Это накладывает дополнительные ограничения на человека, который и без того пытается выкроить время для творчества. В процессе работы он может узнать, что его текст уже не возьмут в печать — или опубликуют, но с рисками и возможными последствиями.

— Расскажите о трех текстах, вышедших в этом году, которые вам особенно запомнились.

Прежде всего — сборник пьес Мартина Макдонаха «Очень-Очень-Очень Темная Материя», вышедший в этом году в издательстве «Гонзо». Это блестящие тексты. Макдонах известен как сценарист и режиссер — «Залечь на дно в Брюгге», «Три билборда на границе Эббинга, Миссури» и так далее, — но и его пьесы замечательны, причем прекрасно читаются. То есть пьесы часто ругают как текст, не предназначенный для чтения, но это не случай Макдонаха. Считаю, что «Человек-подушка» должен быть в списках литературы: это прекрасная пьеса о творчестве, его жестокой природе, о художнике и о том, чем, в общем-то, приходится платить за выбор творческого пути.

Второй текст, — кстати, на мой взгляд, очень театральный, он хорошо бы лег на сцену как спор-диалог — это роман Игоря Белодеда «Не, ни». Это такое столкновение двух течений – мужского и женского – в единый поток сознания. Пара тридцатилетних переживает не лучшие времена, и текст это иллюстрирует. Роман захватывает не сюжетом, а конфликтом, вечным спором противоположностей: мужское и женское, пассивное и преобразующее, устойчивое и требующее перемен, мертвое и живое. Хотя текст переполнен детальками жизни именно этой пары, он как-то удивительно открыт для других текстов, других голосов, других пар. И то, как это написано: в пределах одного абзаца нет разделения на мужской и женский голос, то, как они сталкиваются, заставляет вчитываться и очень внимательно следить, кто и о чем говорит, и как потом другой участник пересказывает ту же историю. Яркий, запоминающийся текст.

И третий текст — пусть это будет внезапно «Личные мотивы» Софьи Ремез. Почему внезапно? Роман довольно легкий, «на вечер»: детектив в духе Агаты Кристи. В писательской резиденции происходит убийство, и ряд авторов оказывается в роли подозреваемых. У каждого свой стиль, манера, образ и даже прототипы. При этом расследования как такового нет: есть лишь разговоры с этими странными писателями (писатели, естественно, все странные). Чем примечателен роман, помимо игры с герметичным детективом? Во‑первых, честно и откровенно показаны проблемы современного писательского сообщества. Во‑вторых, отличный прием с текстами самих писателей: роман по‑своему постмодернистский, каждый текст написан в своей манере. Здесь есть и писатель‑почвенник, и писательница, пишущая о тяжелой женской доле, и поэтесса с прозой в стихах, и супершустрый автор, который строгает много знаков в день. Роман Ремез можно читать как срез современной литературы — кто в ней есть. Для начинающих знакомиться с русскоязычной литературой это хороший способ захода. Текст ироничный, остроумный, легкий, но при этом наблюдательный. И, конечно, он тоже театральный и отлично смотрелся бы на сцене. Я питаю слабость к театральным текстам.

— Возможен ли сегодня «большой русский роман», роман-эпопея?

— Мне кажется, русский роман‑эпопея возможен. Другое дело — что мы под этим подразумеваем? Великий текст, который выстрелит, захватит всех — и читателей, и критиков? Но ведь все равно «большое видится на расстоянии»: мы не понимаем, какие романы останутся в истории, а какие уйдут. Сейчас есть жалобы на то, что литература мельчает. Но, может быть, она не мельчает, а просто дробится и обращается к разным категориям.

Может ли появиться что-то такое, что объединит всех? Как будто бы у нас до сих пор нет полноценного осмысления 1990‑х и нулевых — не по отдельности, а как единого процесса, где одно вытекает из другого. Такой роман был бы нужен. Но возможно ли написать его сейчас, в моменте? Не уверена. Нужен ли еще один роман про Советский Союз? Не уверена, если честно. А вот большой опыт-осмысление, как одно к другому приводит — да, нужен. Справится ли с этой задачей лучше другой формат — например, кино или сериал? Не знаю. Сейчас много ограничений, и литература, благодаря иносказательности, может найти больше способов эти ограничения обходить. У меня нет однозначного ответа. Скажу вот как: хотелось бы, чтобы такой роман появился, но не факт, что это возможно сегодня.

— Читатель современной литературы — он какой?

— По ощущениям, это человек, приближенный к писательским кругам — например, книжный блогер. Может, его блог совсем небольшой, на 100 человек, но это 100 человек, которые читают его и прислушиваются к мнению.

Зачастую это участники книжных клубов. Книжные клубы — большое подспорье для современной литературы. Некоторые из них особенно ценят современную русскоязычную литературу. Им интересно взаимодействовать с автором, напрямую спросить: «Что вы хотели этим сказать?» — пусть даже ответ им не понравится.

Книжные клубы — отдельное явление, как мне кажется, родившееся скорее после ковида, на волне желания живых активностей. Люди стали тянуться друг к другу, а пространство для обсуждения текстов стало порождать влюбленных в книги. Когда есть ответственность, сообщество и возможность обсудить прочитанное, это способствует количеству, и, надеюсь, качеству чтения.

За пределами таких сообществ читателей современной литературы довольно мало. Литература проигрывает другим форматам. Раньше, например, в метро особо не было вариантов досуга: интернет не ловил, и можно было либо слушать скачанную музыку, либо читать, либо скучать. Сейчас вариантов много. Книга соперничает с условным TikTok — и мы можем лишь пытаться отвлекать людей от него тем сложным долгоиграющим дофамином, который предлагает чтение.

Беседу вела В. Васюхина

– Кирилл, что для тебя писательство: увлечение, профессия или призвание?

– Это самое главное, чем я занимаюсь в жизни. Когда я только начал знакомиться с литературным миром, у меня уже не было иллюзий по поводу этой профессии, потому что она не для зарабатывания денег. Но я живу довольно аскетично, без гусарства. 31 декабря 2018 года я отработал последнюю смену монтером в детском доме и с тех пор живу только писательством.

– По-настоящему новая жизнь: начал год с чистого листа…

– Да. Я как раз написал «Пса», понимал, что он будет издан, и решил, что больше ни на какую другую работу не пойду.

– В одном интервью я прочитала, что твой «писательский путь» начался с желания прочитать/придумать продолжение приключений Незнайки.

– По-моему, каждый, кто знает эту историю про Незнайку, успел уже пошутить, что я начал с фанфиков. Но, получается, так и есть. Я решил написать то, что хотел бы сам прочитать, но не имел возможности. Откладывать я не стал. И оказалось, что писать намного увлекательнее. Я думаю, до сих пор дела так и обстоят – пишешь то, что сам хотел бы прочитать.

– А как долго ты работаешь над текстом? Очевидно, что роман отнимает больше сил и времени, просто потому что композиция сложнее, персонажей больше, тематико-мотивный комплекс богаче… Насколько тебе важно «проработать» каждую деталь или ты больше доверяешь вдохновению и наитию?

– По-разному получается. Например, «Пса» (2019) я написал месяца за полтора. Сравнительно небольшую «Никто не вернется» (2021) писал больше года. Это ведь чаще всего зависит от разных жизненных обстоятельств. Бывают всякие неурядицы, тогда не до писаний. Насчет деталей тоже по-разному бывает. Какие-то моменты продумываются, переписываются, чтобы получилось «как мне надо», другие пишутся сразу и быстро.

– Твоя повесть «Живодерня» (2024) фактически начинается фразой, которая почти слово в слово повторяет название одного из рассказов Юрия Казакова. Как часто в твоих текстах появляются цитаты?

– У меня очень много скрытых и явных цитат из других авторов. И это не значит, что я своровал.… Иногда я сознательно раскидываю «чужие слова», потому что мне интересно, узнают их читатели или нет. Часто цитаты появляются в текстах бессознательно. Мы же состоим из всего, что мы прочитали и услышали. Или, когда пишу диалоги, я беру слова, которые подслушал в обычной жизни.

– Мне кажется, что в «Дирижабле» (2023) очень много писательской игры, разнообразной многослойности, в том числе интонационной полифонии. Так, черная когтистая птица, которая терзает главного героя, с одной стороны – метафора алкоголической болезни, а с другой – невозможно не вспомнить беднягу Прометея. И здесь – широкое поле, на котором одновременно сосуществуют ужас, страх, боль и веселый смех над вечным этим образом. Работаешь ли ты специально над подобными «деталями» или так настроена твоя писательская оптика?

– Однажды я видел бомжа, такого прямо стереотипного бомжа и забулдыгу – огромная вонючая борода, спитая рожа, обноски какие-то. Он по улице шел. И в одно ухо у него был вставлен «эйр подс». Я подумал: «Забавно как». И быстро понял, что, если я это опишу где-то, в рассказе каком-то, будет выглядеть, скорей всего, фальшиво и не смешно. Это как пример оптики и работы с этой самой оптикой. В «Дирижабле» примерно так же. Где-то что-то придумал, а где-то само написалось. Мне хотелось как-то не очень заурядно описать физическое состояние алкоголика после долгого запоя. Будто внутрь ему запустили птицу, и она там мечется, рвет все, чтобы выбраться на волю. А в итоге получилось метафорично, с двойным смыслом. Я про Прометея не думал, если честно. Это очень хорошее сравнение, спасибо!

– Насколько важным становится «повод» для создания текста? Часто ли ты отталкиваешься от случайного незнакомого прохожего или бытовой детали?

– Повод не так важен. Иногда он есть, иногда нет. В любом случае, обычно все начинается с вопроса «А что было бы, если…»

– Вот, твои произведения как будто прорастают сами по себе: органичные в своей кажущейся простоте, абсурдности, нелепости, может быть… Твоя цель – показать абсурд окружающей действительности, а значит и скрывающеюся за ним ее несерьезность и случайностность. Или ты вообще не ставишь себе таких писательских задач?

– Есть соблазн ответить набившим оскомину известным изречением про самурая, у которого нет цели, а есть только путь. Банально, конечно. Но ничего другого мне в голову не приходит. Так что, да, цели нет, есть только извилистая дорожка.

– Пока ты идешь по своей писательской дорожке, уже написал немало произведений, среди которых – и рассказы, и повести, и романы. В какой форме – малой или крупной – ты чувствуешь большую творческую свободу?

– Я люблю рассказы. И читать, и писать. Мне кажется, я только рассказы и пишу. Просто некоторые получаются слишком уж длинные. Вот сейчас я задумал книжку небольших рассказов.

– Ты специально задумываешь сборник коротких текстов?

– Случается, что написаны рассказы, но они никуда не войдут, потому что нет программного текста, который станет фундаментом. Мне важно, чтобы состоялся именно программный рассказ, от которого все остальные будут отталкиваться, но это не значит, что они будут похожи на него.

– Когда ты собираешь сборник, тебе важна внутренняя композиция? Вот мне нравится книга «Фашисты» (2021): она хорошо скомпонована, есть между текстами диалог и внутренний сюжет, который образуют рассказы.

– Да, сборники собираю сам. И мне важно, как расставлены тексты в книге. У меня нет никакой системы и концепции, это происходит по велению сердца. Когда рассказы выстраиваю, то руководствуюсь каким-то шестым чувством.

– Сейчас ты работаешь над сборником небольших рассказов, но буквально вчера вышла из типографии новая книга. Расскажи немного о ней.

– Это книга с глагольным названием «Пьянеть». В ней два произведения: повесть «Пьянеть» и рассказ, который идет бонусом, «Трезветь». Это такая сказка. В ней есть печальный спившийся рыцарь, который проиграл все сражения. Есть заколдованный мальчик, злая ведьма и прекрасная принцесса в замке, которую печальный спившийся рыцарь пытается добиться, а заодно спасти заколдованного мальчика от злой ведьмы. Вот такая получилась история, написанная, правда, несказочным языком.

– У тебя много произведений про печальных спившихся рыцарей… Тебе жаль этих несчастных?

– Конечно, жалко человека. Это же болезнь.

– В повести «Человеку плохо» (2023) тоже есть болезнь, правда, иная: в героев вселяется демон. Получается, что человек хороший только потому, что каждый день сдерживает внутреннего беса.

– Ну, мы разные, и в большинстве люди очень противоречивые создания, поэтому в литературе, кино, театре интересны не абсолютно хорошие или плохие персонажи, а сложные. Мы же где-то сдерживаем себя. Конечно, у меня нет желания толкнуть старушку в трамвае, как у моего героя.

– Но это же история еще и про свободу. Как у Достоевского: тварь я дрожащая или право имею… То есть сама возможность совершить злой поступок дает ощущение могущества и власти, пусть даже это мнимая сила и свобода.

– Вообще, я в эту повесть такого не вкладывал. Не думал именно об этом. Просто я решил написать жанровую вещь – хоррор про демона, вселившегося в человека.

– А ты читаешь жанровую литературу? Каких книг в твоей библиотеке больше: классики или современной прозы?

– Я в детстве читал бессистемно: от сказок до серьезных исторических книг. И сейчас в моей жизни то же самое – я подхожу к книжным полкам, что на меня посмотрит, то и беру. Я сейчас живу в квартире с огромной библиотекой: чтобы ее прочитать, наверное, надо здесь жизнь прожить. Она собиралась с дореволюционных времен: много мировой классики, литературы на иностранных языках, альбомов по искусству и др. Из современных писателей я с большим удовольствием прочитал «Москву майскую» Эдуарда Лимонова и новый роман Михаила Елизарова.

– Ощущаешь ли ты себя автором своего поколения?  И существуют ли вообще «авторы поколения»? Кого можно было бы назвать?

– Я об этом, честно, не думал. Потому, наверное, не ощущаю. Мне кажется, не надо быть автором поколения или автором своего времени. Все, конечно, хотят принадлежать вечности. У кого-то получается, у кого-то нет. Почему так, я не знаю.

– Сегодня появились разнообразные школы литературного мастерства. Как думаешь, надо ли учиться писательскому делу?

– Не знаю, наверное, надо. Мне кажется, что многие выпускники школ литературного мастерства пишут примерно одинаково, будто их учат по какой-то одной методичке. Научиться писать можно, но все-таки нужны талант, самообразование и труд. Я слышал, что сейчас большой дефицит сценаристов и сценариев, при этом их много, но их и нет. Такая же ситуация с художественной прозой. Книг выходит много, но все ищут и надеются, что появится новый Шукшин, хотя бы… Ведь кого-то можно расшевелить, и это делают школы литмастерства.

– А что еще нужно начинающему автору?

– Свободное время, деньги, сон. Но и это не обязательно. Банально – много писать и много читать. Когда-то я учил финский, мне понравился язык. Он хорошо мне давался, я уже стал говорить и начал немного читать. Но где-то услышал, что он входит в пятерку самых сложных языков. И все, у меня случился психологический затык. Вот такое незнание очень нужно писателю. Еще очень важно: писательство должно быть образом жизни, чтобы не стало скучно этим делом заниматься. Ведь пишешь в первую очередь для себя. Сам ведь себе не соврешь, это глупо, да и невозможно, и сам перед собой не струсишь тоже. Это, мне кажется, очень правильно, так и надо.

Беседу вела А. Ленивец