(В. Авченко, А. Коровашко. «Александр Вампилов. Иркутская история». М.: АСТ, «Редакция Елены Шубиной», 2026)
Словно небо на минуту отвернулось от Вампилова – и настало для него вечное Забайкалье. Из книги
Подзаголовок биографии А. Вампилова, вышедшей в серии «ЖИЛ»: «Иркутская история» (авторы – В. Авченко и А. Коровашко), – на фоне названий прочих книг серии как будто бы простой и непритязательный[1], на деле рождает целый пучок смыслов-ассоциаций.
Во-первых, связь с А. Арбузовым, создателем собственно «Иркутской истории» (1959): в 1950-е, когда происходит действие арбузовской драмы, Вампилов совершает первые литературные шаги. Само имя Арбузова в книге упоминается мельком – возможно, вследствие некоторой (обоснованной) обиды за героя, который «буквально всучил» Арбузову пьесу «Прощание в июне», а тот, одобрив рукопись, пригласил Вампилова в гости, но больше никак ему не помог: «Конечно, Вампилову тогда было важно и просто доброе слово, но этим словом все и ограничилось…» (с. 163). Арбузовская фигура, однако, благодаря отсылке к «Иркутской истории» в новой «Иркутской истории» имплицитно присутствует, отвечая за весь советский театр 1950–1960-х годов, у которого, конечно же, учится, но от которого и отталкивается Вампилов.
Во-вторых, акцент на провинциальном колорите. Можно было бы сказать, что книга Авченко и Коровашко – во многом реабилитация идеи российской, точнее советской, провинции, если бы это не звучало сомнительно: как будто провинция нуждается в реабилитации! И тем не менее эта тема занимает важное место в вампиловской биографии. Отсюда – подробно прописанная топонимика прииркутских предместий, поселков и городков, отсюда же и прямые характеристики места событий:
Жизнь в захолустном послевоенном сибирском райцентре была, по нашим сегодняшним представлениям, очень бедной – и в то же время удивительно богатой, насыщенной, осмысленной. Есть какая-то тайна в советском времени, его бедах и победах, нищете и блеске, которую нам сегодняшним – пресыщенным и избалованным – непросто открыть и понять (с. 49).
Самое интересное, что это обещание тайны – не заигрывание с читателем и не попытка затронуть струны ностальгии по советской Атлантиде. Авторы не «лакируют» советскую действительность, отдавая себе отчет в ее неповоротливости, посконности, забюрократизированности, недоверии к неожиданным юным талантам; но на этом посконном фоне только ярче высвечивается тайна человеческого – вампиловского – духа и дара. Дара, который растит себя сам, используя все исторические препятствия как трамплин для развития. Так что иркутская история тут к месту: таким трамплином Иркутск стал в свое время для декабристов и поляков, сосланных в безнадежную глухую провинцию – и мало того что не впавших в отчаяние, так еще и выписавших туда французские клавикорды (а также – это уже поляки – подаривших Иркутску теплое слово «предместье», аукнувшееся, как напоминают нам авторы, в первом варианте названия «Старшего сына»).
Впрочем, есть еще и «в-третьих», и это «в-третьих» – сама история.
Биографы действительно рассказывают читателю историю вампиловской жизни – не в жанре «скандалы, интриги, расследования», к чему вроде бы располагают театральные кулуары, а скорее прорисовывая прямую «линию жизни»[2] и аккуратно, однако настойчиво расставляя акценты иначе, чем это принято не столько даже в вампиловедении, сколько в устойчивых, уже постсоветских, мифах о нем.
Вампилова называют сибирским самородком, обреченным на раннюю гибель, как все беззаконные неопознанные кометы?
Авторы восстановят контекст его жизни, проследив историю нескольких поколений потомственной провинциальной интеллигенции; а что до ранней гибели, заставляющей мифологизировать его биографию, – то «она стала не просто точкой – композиционным узлом, финалом, превратившим жизнь драматурга в непридуманную трагедию. «Здесь есть драматургия» – такой была высшая вампиловская похвала, относившаяся отнюдь не только к пьесам» (с. 333).
Вампилова причисляют к диссидентам, апеллируя к сложности, противоречивости, «несоветскости» характеров Зилова и Бусыгина, к пресловутому отсутствию положительного героя, что было сомнительно даже для застойных 1970-х?
Авторы напомнят, что как писатель Вампилов «двигался по официальным каналам и лифтам» – учился на Высших журналистских курсах, участвовал в совещаниях молодых авторов, – и что внимание к сложным и темным сторонам человеческого я вовсе не означает склонности к диссидентству и антисоветчине. Думать так – значит обеднять глубину вампиловской драматургии; а ведь именно глубина и чистота, отдающая неразгаданностью, в сущности, и влекут нас сегодня к Вампилову.
Вампилова сравнивают с Чеховым, говоря о советском изводе чеховского театра?
Авторы сопоставят его с чешским писателем и драматургом К. Чапеком, с испанцем А. Морето, с французом А. Камю… Тут, конечно, вступает в действие логика творческого тандема[3]. Коровашко известен в современной литературе как филолог, автор статей о русском авангардизме, о формалистах, о творчестве М. Бахтина; ему же принадлежит биография Бахтина в серии ЖЗЛ (2017), – поэтому естественно, что за театральное, масочное, карнавальное начало в «Иркутской истории» отвечает именно он. Экскурсы в европейский театр и кинематограф как раз-таки и препятствуют стереотипной трактовке Вампилова как «сибирского самородка», провинциального почвенника, местной иркутской достопримечательности, в которую, как сетуют его земляки, мало-помалу превращается В. Распутин. «Не стал бы брендом!» – опасаются они в разговорах между собой. Но тот Вампилов, о котором пишут Авченко и Коровашко, – вовсе не бренд. Он – живой, ищущий, амбициозный и самоуверенный, стремящийся завоевать Москву и одновременно остающийся верным поэтике родной сибирской провинции, где разыгрываются вечные человеческие сюжеты.
И вот это уже – тема Авченко: прозаика, эссеиста, автора книг преимущественно о Дальнем Востоке, его истории, культуре и связанных с ним фигурах – писателях В. Арсеньеве и А. Фадееве, летчике Л. Колесникове и др. В его книгах всегда присутствует некое ненавязчивое, но очевидное соответствие текущей действительности. В биографии Фадеева (2017) – бережное возвращение (и расчищение от позднейших слухов и сплетен) полузабытых, полувычеркнутых страниц советской истории; в «Красном небе» (2023) – точечное и одновременно прицельное, пристальное исследование феномена прокси-войны… А в «Иркутской истории» – обращение к так называемому новому почвенничеству, определяемому не навязанной сверху идеологией, но стремлением рассказать о своей «почве» так, чтобы она оказалась близка и открыта читателю.
«И историю, и географию мы узнаем и знаем по большому счету через литературу, – читаем в вампиловской биографии. – Именно она дает возможность почувствовать далекие места своими, близкими <…> Если местности нет в хорошей книге, прочитанной и усвоенной страной, – считай, этой местности нет вообще» (с. 256). Поэтому, «когда тонут вампиловы, вместе с ними уходят под воду целые провинциальные атлантиды» (с. 257).
Тонущая провинциальная атлантида рифмуется как с «советской Атлантидой», которую то и дело пытаются поднять со дна обращением к мертвой идеологии (а надо бы, как мягко советуют вампиловские биографы, – новым прочтением книг как свидетельств живой культуры), так и с вечным Забайкальем, куда ушел драматург в неполные тридцать пять лет.
Ушел, чтобы оставить читателям не только программные пьесы и прозу[4], но и инвариант «прямого, как полет стрелы», человеческого и писательского пути. Читая «Иркутскую историю», исподволь убеждаешься: можно не быть ни оппозиционером, ни диссидентом («Кажется, он, оттепельный комсомолец, вообще не задумывался над природой власти <…> Он слишком хорошо понимал, что ад заключается в самой душе человека, а не в политике партии», – сказано на с. 110), но говорить откровенно о сложных узлах бытия. Можно не быть ура-патриотом и видеть все сломанные палисадники «глухоманной провинции», но при этом по-настоящему любить родину.
Вот про что – если не сам Вампилов («Про что Вампилов? – задаются вопросами авторы ближе к концу. – «Про жизнь», «про человека», как еще сказать…», с. 337), то его новая биография, и вот в этом ее – «пошлое слово», но вовсе не пошлая суть – «актуальность».
[1] Ср.: «Александр Тиняков. Человек и персонаж» (Р. Сенчин), «Иван Бунин. Жизнь наоборот» (Д. Воденников), «Николай Заболоцкий. Разрушение мифа» (С. Беляков)… И даже «Короче, Пушкин!» А. Архангельского – книга, мало где упоминаемая ввиду неблагонадежности ее автора (признан иноагентом в РФ).
[2] «…жизнь Вампилова была прямая, как полет стрелы», – говорит в «Коммерсанте» кинокритик М. Трофименков, обычно желчный и саркастичный, но новую вампиловскую биографию оценивший безоговорочно высоко(Трофименков М. Иркутский Кафка // Коммерсантъ. 2026. 20 января).
[3] «Александр Вампилов. Иркутская история» – вторая книга, написанная биографами в соавторстве (первая была об Олеге Куваеве – «Повесть о нерегламентированном человеке», 2019).
[4] Кстати, еще одна важная составляющая новой книги – подробный, компаративно-залихватский анализ ранних рассказов Вампилова, а также включение в повествование выдержек из его записных книжек, не столько комментируемых Авченко и Коровашко, сколько в свою очередь комментирующих их высказывания: «Я с вами, люди», – так создается эффект непрерывного, даже и через смерть, диалога.