О книге А. Жучковой «Кто держит небо? Статьи о русской литературе XXI века» (СПб.: Алетейя, 2026)
А. Жучкова – критик, у которого есть рабочая аналитическая концепция.
Действующих критиков с такой концепцией, предполагающей, что он, то есть критик, не просто пишет рецензии на понравившиеся / не понравившиеся ему тексты, время от времени объединяя произведенные наблюдения в статьи, но оценивает каждый текст с точки зрения его соответствия личной критической философии, – не так уж и много. В. Козлов с его концепцией расширения канона, К. Комаров – с концепцией продолжения традиции, наконец, Г. Юзефович с концепцией чтения как развлечения и интеллектуального удовольствия просвещенного человека…[1]
И вот – А. Жучкова с концепцией метамодерна.
Префикс «мета-» трактуется метамодернистами как после, между и сверх. После постмодернизма, между модернизмом и постмодернизмом и сверх них. Сохраняя постмодернистское «лицо», организующее нашу реальность, метамодернизм предлагает наполнить его черты душой и дыханием модернизма, позволяя нам быть искренними и ироничными одновременно… (с. 21) –
говорится в эссе о петербургском прозаике К. Рябове, с точки зрения Жучковой – яркого представителя метамодернистской эпохи. И дальше:
Модернизм, постмодернизм, метамодернизм – три этапа одного пути, метацель которого – преодоление логоцентризма и сугубого рационализма. Сделав много важных открытий на этом пути, западная литературная теория XX века тем не менее снова и снова «скатывалась» к борьбе бинарных оппозиций <…> А мы (зачем-то) следовали за ней. Хотя нам-то как раз логика принятия разности, бахтинского «разноязычия» и «диалога» изначально близка. А также близка концепция системной целостности мироздания, о которой ныне задумался метамодерн. Так что, пока западные теоретики ищут новый большой нарратив, который дал бы универсальное описание мира, наши прозаики создают мифопрозу, вписывая человека в системные отношения с природой, а политики говорят о «многополярном» будущем мирового устройства (с. 21–22).
В принципе, теоретическая составляющая книги (а теории в «Кто держит небо?» действительно много, все-таки автор – университетский преподаватель, съевший собаку на академических публикациях) в этих абзацах выражена исчерпывающе. Западный путь развития не оправдал себя, либеральный постмодернизм со своими бинарными оппозициями провалился, будущее – за русским «разноязычием» и отречением от слабого личного я в пользу мета…
Книга Жучковой выстроена как доказательство бытия метамодерна, с одной стороны, и утверждение русского пути человека к себе настоящему (с. 38) – с другой.
Позиция, разумеется, не бесспорна: так ли уж катастрофически неспособна западная цивилизация «принять другого», как об этом пишет Жучкова, если – не будем далеко ходить – весь европейский young adult рубежа веков, от «Гарри Поттера» Дж. Роулинг до романов М.-О. Мюрай, именно что проблеме другого и посвящен? Однако, читая «Кто держит небо», вовсе не хочется спорить с Жучковой о метамодерне. Хочется, минуя теорию, вдуматься и вчитаться в ее рассуждения о текстах – ибо как ни старается автор убедить нас в величии основанного на метамодерне русского мира, но там, где теоретические абстракции уступают место конкретным критическим репликам, Жучкова звучит и серьезнее, и убедительнее.
Из статьи об А. Рубанове «Похороны сына века»:
Пацан – современный тип маленького человека. Униженный и оскорбленный, он винит ближнего, общество, судьбу, но только не самого себя (написано и опубликовано в «Вопросах литературы» в 2018-м; до взорвавшего весь русский, и в особенности подростковый, мир сериала «Слово пацана» еще пять лет, а как точно вытянут нерв! – Е. П.). На вопрос, что превратило автогероя Рубанова, Сергея Знаева, в сбитого летчика, автор отвечает: «Советский Союз превратил…» (с. 120)
Пацанская тема естественным образом прозвучит и в главе о З. Прилепине, появлению которого на страницах «Кто держит небо?» будет предпослано краткое, но убийственное замечание:
Временами сложно избавиться от мысли, что это (романы Рубанова. – Е. П.) – пародия на тексты Прилепина. И Прилепин, и Рубанов – оба залипали в образе «крутого пацана». Но, в отличие от Прилепина, Рубанов из этого образа вышел (с. 125).
Прилепин – один из ключевых (и отрицательных!) героев сборника Жучковой, потому что, как у всякого критика, обладающего концепцией, все упомянутые писатели мыслятся ей как герои собственного романа о современности.
В форме такого критического романа и выдержан сборник «Кто держит небо?».
Первый его раздел – «Песни китов» – посвящен самым крупным, по мысли Жучковой, современным отечественным писателям. В киты, или в гиганты новейшей литературы, попадают К. Рябов, Д. Данилов, Р. Сенчин; характерно, что А. Иванов – автор зашкаливающей популярности и зашкаливающего же влияния на читателей – не удостаивается быть китом. Он всего лишь… «медведица» («Медведица пера»), и прилетает ему от Жучковой за то, что он сознательно уклоняется от присутствия в общей экосистеме:
Л. Юзефович считает, что литература – это лес. Поодиночке писателей незаметно, да и не выжить <…> В этом дружном лесу, где прекрасно уживаются размороженные авиаторы, дагестанские невесты, алтайские принцессы и киты, поющие песни, есть писатель, который не хочет играть со всеми. Он желал бы быть хозяином леса (с. 186).
Остроумно и точно – равно как и воззвание к Р. Сенчину, на этот раз уже бесспорному «киту», в рецензии на его роман «Дождь в Париже»:
Неторопливо, вдумчиво, кирпичик за кирпичиком строится текст. Вырастает дом, улица, поселок, Кызыл, Париж, к нему Дагестан, Воронеж, Крым, Россия, Эстония, Украина… Хватит! Будь хоть на пять минут Снегиревым, спляши канкан, расскажи про Мулен Руж. Но нет. Год, десять лет, жизнь… (с. 79)
Второй раздел – «Натяжение струны» – делится на две части. Первая посвящена так называемому автофикшну – жанру, набравшему популярность в 2010-е и до сих пор вызывающему противоречивые толки: то ли это взлет, то ли яма отечественной словесности? Спасибо Жучковой – она откликнулась одновременно как на самые яркие удачи (А. Козлова, А. Снегирев, А. Рубанов…), так и на самые проблемные случаи (А. Старобинец, О. Васякина, И. Левенталь…) этого направления. Заставила вспомнить, откуда есть пошла литература травмы («В неумении подняться над пережитым не сила, а слабость «литературы.doc» <…> Пытаясь это преодолеть, «литература.doc» начала нагнетать эмоцию и превратилась в «литературу травмы»», с. 93) и в чем принципиальное различие между нею и собственно автофикшном:
Нет, Старобинец, Васякина и сторителлинг – не автофикшн. И да, и автофикшн, и литература травмы имеют дело с травматическим опытом, вот только работают они с ним совершенно по-разному.
Работа с травмой в автофикшн – это преодоление стереотипов и автоматизации, деконструкция привычного образа собственного «я» и движение вперед <…> «Литература травмы» – это терапевтическое говорение, рассчитанное на то, чтобы выплеснуть травматический опыт и поскорее его забыть… (с. 94)
К сожалению, то, что Жучкова противопоставляет литературе травмы с ее тенденцией к изображению «маленького, убогого человека в тотально враждебном мире»[2], а именно – «Мифопроза», о которой идет речь во второй части раздела, выглядит куда менее убедительно. Реферативное изложение тезисов мифологических исследований (В. Соловьев, И. Недугова, С. Телегин – в одном абзаце через запятую, тут же, на соседней странице – А. Пропп и В. Золотухин; с. 148–149), краткий дайджест современных писателей-мифотворцев… Вместо хлесткой иронии – торопливое перечисление метамодернистских достоинств, вместо убийственного диагноза – смазанное одобрение:
Книга живет каждым своим словом. Звучит, поет и говорит нам – о нас прошлых. Ее язык литературный и в то же время фольклорный… (с. 159)
Ну, так себе похвала, прямо скажем. Ни И. Богатыревой, ни Е. Некрасовой, ни А. Бушковскому в этом смысле не повезло.
Зато следующий раздел книги, «Стоячая волна», состоящий большей частью из материалов остро критических, чтобы не сказать отрицательных, хочется прямо-таки разобрать по цитатам:
Если следовать теории Вл. Новикова, что ведущий прием писателя определяет его личность, то оксюморон свидетельствует о том, что автор отменяет сам себя (с. 215).
Это – об А. Сальникове и его романе «Петровы в гриппе и вокруг него». А вот – опять о Прилепине; ему как герою особенно достается от автора за дискредитацию метамодерна («О ком-либо другом, кроме себя, писать ярко Прилепин не умеет») и за самоповтор, который «никогда не был залогом успеха»:
Прилепин делает так: берет сентиментальное – и жестокое, трогательное – и мерзкое и, педалируя то одно, то другое, играет крещендо. Остальное – между двумя обозначенными оппозициями – говорится просто так, заполняя фон <…> Весь образный, эмоциональный заряд идет только на то, чтобы раскачать читателя… (с. 245)
Или – о книге А. Рудалева «4 выстрела», в которой он невольно и пародийно развенчивает четырех представителей нового реализма – Р. Сенчина, С. Шаргунова, Г. Садулаева и З. Прилепина, хотя вообще-то книга была написана для того, чтобы утвердить вышеназванных как «воинов света»:
Я не считаю Сенчина чмом. Но из книги Рудалева узнать, что это не так, у вас не получится. Максимум, вас могут убедить, что это чмо светлое (с. 262).
И все же Шаргунов кажется Рудалеву не совсем своим. Чтобы это исправить, он называет его «Серега»… (с. 263)
Несмотря на поставленную Прилепиным задачу прославить новых реалистов, Рудалев нечаянно уложил всех наповал (с. 266).
Критическая отбойная волна докатывается и до последнего раздела – «Орбитальный резонанс» – с его нашумевшей в свое время и запоминающейся заметкой «Как кэнселить русскую литературу by Галина Юзефович» («А на Западе то эмпатию носят, то ЛГБТ – дел невпроворот», с. 297) и, увы, многословными и перегруженными газетными выкладками теоретическими выступлениями: «О метамодернизме как новой культурной эпохе» (с. 302), «О русской модели цивилизационного развития» (с. 307)…
Удивительно, но Жучкова, в своей энергии отрицания и критики будучи абсолютно бесстрашной и неангажированной (многие ли из действующих критиков способны аргументированно «наехать» одновременно на Прилепина и Старобинец, причем, в отличие от печально известных коллег-«зоилов», – не переходя при этом на личности?), при утверждении положительной программы вдруг начинает резко нуждаться в авторитетах. Вот что сказали, мол, о современной цивилизационной модели А. Тойнби, Х. Фрейнахт, Й. Хейзер, В. Путин… Диалог, на необходимость которого так упирает Жучкова (слова «…метамодерн уходит от отрицания отрицания. И предлагает – диалог между эпохами» даже вынесены на обложку) превращается в этом случае в реферат, призванный подстраховать авторскую концепцию на тот случай, если она будет заваливаться.
А заваливаться она будет. Потому что в отличие от авторов, ориентированных на то, чтобы выступать строем и транслировать сомнительные коллективные идеологемы, будь то ценность травмоговорения (один полюс) или величие и жертвенность русского мира (другой), писатели, которые Жучковой нравятся по-настоящему, не подгоняются под готовую теоретическую концепцию, но создают и выстраивают свою собственную.
То есть концепция критика – это, конечно, отлично, однако Жучкова не так уж и далека от тенденции записать в метамодерн все, что ей нравится, чтобы то, что не нравится, обвинить в огорчительном несоответствии метамодерну. Так мы и не поймем в итоге, кто держит небо: критик с его философией непогрешимости и многополярности русского мира – или все же писатели, чье представление о современности не ограничивается принадлежностью к метамодерну и даже, – о ужас – может быть, не учитывает его?
[1] Из критиков старшего поколения вспоминаются покойный Л. Аннинский с его концепцией литературы как способа проявления и преодоления национальной духовной трагедии; В. Новиков – с концепцией обновляющегося, экспериментирующего языка… К слову, если вдуматься, то именно наличие внутренней творческой философии как основы инструментария отличает рядового блогера и начинающего рецензента от настоящего критика. В этом смысле показателен случай книжного блогера А. Макаровой, обладающей, не в пример многим критикам, четкой концепцией литературы как способа объяснения в любви человеку и миру, через преодоление травмы и слабости взращивающих себя самое.
[2] Определение опять-таки точное и хорошее, вот только причем оно к прозе А. Лужбиной, которая – взять хотя бы рассказ «Она» или роман «Крууга» – как раз-таки пишет о преодолении воображаемой человеком враждебности и об умении увидеть другого и выйти на диалог?