№1, 1977/Идеология. Эстетика. Культура

«Вехи» реакционной идеологии

1

Величайшей глупостью XX века назвал Томас Манн современный антикоммунизм. Тому наглядным подтверждением служит деятельность так называемых «советологов» и «кремлинологов» – и тех, кто твердит заплесневелые, иногда монархического толка, «концепции», и тех, кто действует более «гибко», приспосабливаясь к новым обстоятельствам, к новому международному «климату».

Вот, к примеру, Леонард Шапиро, автор изрядного числа «трудов» о Советском Союзе. Об их глубине и серьезности позволяет судить предисловие Л. Шапиро к книге некоего Д. Поспеловского: «Возможно, если бы это правительство (царское. – М. Г.) оказалось бы немного более дальновидным в начале века, то последствий, из которых первым была революция 1905 года, можно было бы избежать».

В чем же проявилась недальновидность Николая II?

В том, что он не поддержал зубатовщины, – вот что стремится доказать Поспеловский, несколько запоздавший поклонник Зубатова и его попытки насадить в России полицейский тред-юнионизм.

Почтенный профессор нескольких университетов Л. Шапиро присоединяется к мнению «неозубатовца», что правительство Николая II «переоценивало революционную опасность рабочего движения, ошибочно принимая стремления революционной интеллигенции за настроения рабочих».

Мысль о чуждости революционных стремлений интеллигенции интересам народа неоригинальна: ее почти три четверти века назад прокламировали «Вехи».

Нет ничего удивительного, впрочем, в том, что Л. Шапиро повторяет зады «Вех»: ведь именно он на страницах «Славянского и Восточно-Европейского обозрения» опубликовал в высшей степени хвалебную рецензию об «энциклопедии либерального ренегатства», какой, по определению Ленина, были «Вехи».

Высказанные в этой книге антиреволюционные, антисоциалистические, антинародные взгляды и сейчас в ходу у ревнителей антикоммунизма. Они, рассматривая события, приведшие к революции в России, неизменно приходят к выводу, что революция вовсе не была неизбежной: ее породили, с одной стороны, ошибки и тупость режима, а с другой – злокозненная интеллигенция1.

И тут мы сталкиваемся с примечательным фактом.

Поспеловский, как мы видели, убежден, что революционная энергия интеллигенции была чужда рабочим. А вот другой советолог, Л. Лабедз, считает, что русская интеллигенция была движущей силой революции. Л. Лабедз дарит нам следующее рассуждение: «Почему определение старой интеллигенции не совпадает с новым понятием «советская интеллигенция», очевидно – потому что старая интеллигенция определялась не образовательным критерием, но отношением к существующему режиму» – то есть оппозицией к нему, борьбой с ним.

«Веховцы» сочли революционность передовой интеллигенции тягчайшей ее виной. Коллега Лабедза Пайпс в этом не видит греха интеллигенции – но отнюдь не из любви к революции, а, как ни странно, из прямо противоположных побуждений. Ибо он утверждает, что в Советском Союзе интеллигенцией можно назвать лишь людей, «критически настроенных к существующему политическому и экономическому строю и готовых пожертвовать собой ради его коренного изменения». Иными словами, достоин названия «интеллигент» лишь враг революции, что уточняет мысль «Вех».

А именно так и ставили вопрос «Вехи». И советологи утверждают, что советская интеллигенция плоха, так как верна революции.

Когда-то Гегель назвал «хитростью» или «лукавством» разума то, что он «заставляет действовать для себя страсти, причем то, что осуществляется при их посредстве, терпит ущерб и вред» 2. Как это верно в отношении советологов: их антикоммунистическая страсть приносит им только ущерб и вред, они вступили в спор со временем, когда утверждается дух разрядки в международных отношениях, когда все больше сторонников завоевывает дело мира, – и, разумеется, в этом споре их ждет полный и позорный провал.

2

Сборник статей Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, М. О. Гершензона, Б. А. Кистяковского, П. Б. Струве, С. Л. Франка и А. С. Изгоева под названием «Вехи» вышел в свет в Москве в 1909 году.

Не успела, как говорится, просохнуть типографская краска на страницах «Вех», как в черносотенной печати появилось «Открытое письмо авторам сборника «Вехи». Его написал глава крайне правого направления в православной церкви архиепископ Волынский Антоний.

Подвигом назвал он печатное выступление авторов «Вех», проявивших «суворовскую храбрость» и «восторженное мужество» -в своем протесте против «упорных заблуждений большинства общества» и в «призыве к обществу покаяться», «соединиться с народом». Книга, возвестил этот столп духовного мракобесия и политической реакции, «возбуждает бледный страх среди упорных поборников нигилизма, но искренних между ними заставляет с радостным трепетом возвращаться к разумной и праведной жизни». Высокий духовный подъем «Вех», заверял Антоний, позволяет более примирительно смотреть «на жизнь нашего ренегатского от народа и родины общества и не считать его окончательно погибшим для царствия Божия».

На столь быстрое и столь откровенное выражение горячего сочувствия вряд ли рассчитывали авторы «Вех»!

В лагере их кадетских друзей и единомышленников не могло не произойти замешательства, и П. Н. Милюков и его коллеги поспешили издать сборник «Интеллигенция в России». Столпы буржуазного либерализма К. Арсеньев, И. Петрункевич, М. Ковалевский журили «веховцев», как напроказивших ребятишек, за несдержанность и неосторожность.

Конфуз после лобызания Антония с «веховцами» был столь велик, что Милюков все же не мог не сказать: «договоренное до конца» предложение «веховцев» вернуться к славянофильству «могло бы обнаружить всю свою близость к тем, совершенно однородным, предложениям, которые исходят из рядов крайних правых политических партий» 3.

Лидер кадетов напрасно прибег к условной форме «могло бы»: «Открытое письмо» Антония обнаружило эту родственную близость платформы «Вех» крайней реакции.

Милюков, делая вид, что не заметил поцелуя Антония, брал под защиту своих неосторожных друзей, предлагая «не спешить с отождествлением проектов «Вех» и предложений крайних правых партий». Но тут же вынужден признать, что «точки соприкосновения есть – и довольно многочисленные» 4.

Сами же «веховцы» не испытали особого смущения от похвал Антония: переиздавая сборник, они и не подумали отмежеваться от его поздравлений. Правда, Бердяев и Струве ответили на «Открытое письмо» епископа, но они не касались политического содержания сочувствия Антония. Бердяев не преминул заверить иерарха официальной церкви, что он, Бердяев, – человек, пришедший к церкви христовой, которую ныне почитает своей духовной матерью.

«Вехи» действительно были вехами на том пути либерального ренегатства, на который буржуазная интеллигенция вступила в начале XX века, когда в порядок дня русской жизни вошла неминуемая и близкая подлинно народная революция против самодержавия;

В спорах о «Вехах» отчетливо и остро выявился антагонизм двух культур, о котором говорил Ленин: культуры дворянско-буржуазной, культуры реакционной и клерикальной – и культуры последовательно-демократической. Первая, контрреволюционную, антинародную суть которой и выразили «Вехи», была антикультурой.

Формально критика «Вех» была направлена против русской интеллигенции, которая завела общество в «безвыходный тупик», проявила «изолированность от жизни», «обнаружила значительную дозу просто некультурности», «сектантскую нетерпимость», «геометрическую прямолинейность суждений и оценок», «духовный аристократизм», «надменно противопоставляющий себя обывателям», оказалась «безбытной, оторвавшейся от органического склада жизни, не имеющей собственных твердых устоев» 5.

Гершензон договорился до того, что русская интеллигенция утратила человеческий облик и ей можно пожелать «постараться стать человеком» 6. Конкретизируя, так сказать, тезис Гершензона об «утрате человеческого облика», С. Франк предъявил интеллигенции обвинение, что она якобы оказалась не только в партийном соседстве, но и в духовном родстве с грабителями, корыстными убийцами, хулиганами и разнузданными любителями разврата, – и это с логической последовательностью обусловлено самим содержанием интеллигентской веры7.

Хоть и яростно нападали «веховцы» на интеллигенцию, но подлинной их мишенью была не интеллигенция как таковая, а революция.

«Русская революция развила огромную разрушительную энергию, уподобилась гигантскому землетрясению, но ее созидательные силы оказались далеко слабее разрушительных», – сокрушался Булгаков. «Революция поставила под вопрос самую жизнеспособность русской гражданственности и государственности» 8. Статья Булгакова заканчивалась истерической нотой: «Легион бесов вошел в гигантское тело России и сотрясает его в конвульсиях, мучит и калечит» 9.

Ненависть и страх «веховцев» перед народной революцией были так велики, что Гершензон призвал «благословлять эту власть (власть Николая Кровавого и Столыпина-вешателя. – М, Г.), которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной» 10.

Непонятно, чего здесь больше – откровенного цинизма или циничной откровенности.

Так влиятельная группа, можно сказать, элита буржуазной интеллигенции в разгар столыпинской реакции отреклась от революции, от освободительной борьбы народа.

Во имя чего же?

Во имя сохранения в России политического, экономического, духовного порабощения народных масс «дикими помещиками» (по выражению Щедрина) и «просвещенными капиталистами».

Но открыто прокламировать свою новую веру «веховцы» не осмелились и потому напустили густого квазифилософского, идеалистического и религиозно-мистического тумана.

В предисловии провозглашено: «Общей платформой является признание теоретического и практического первенства духовной жизни над внешними формами общежития, в том смысле, что внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия и что она, а не самодовлеющие начала политического порядка, является единственно прочным базисом для всякого общественного строительства».

В переводе на прозаический язык эта выспренняя тирада означает: и под гнетом самодержавия можно и должно жить «внутренней жизнью» духа.

Булгаков утверждал: самое важное – «мистическая жизнь церкви», а потому «не имеет решающего значения та или иная ее эмпирическая оболочка в данный исторический момент» 11, – то есть полицейские нагайки и царские тюрьмы, гнет и социальное неравенство не должны заботить интеллигенцию.

«Бессилию, непроизводительности и. несостоятельности традиционного (то есть демократического и революционного. – М. Г.), морального и культурного философского мировоззрения русской интеллигенции» Бердяев противопоставляет национальную традицию русских философов, «начиная с Хомякова». «Свойства русского национального духа, – заверяет он, – указуют на то, что мы призваны творить в области религиозной философии» 12.

3

Было ли появление «Вех» неожиданностью или случайностью в истории буржуазной и мелкобуржуазной философской и политической мысли России? На этот вопрос нельзя ответить, не обратившись к анализу революционной ситуации в России, расстановки классовых сил. Попытки выводить идею из идеи в отрыве от реальной действительности – идет ли речь о Бердяеве или Соловьеве, Булгакове или Шестове – методологически совершенно несостоятельны. Такого рода недостаток сказался в ряде мест статьи В. Ерофеева «Остается одно: произвол» («Вопросы литературы», 1975, N 10).

Чтобы определить происхождение и место «веховства» в истории русской общественной мысли, я воспользуюсь взглядами так называемого «евразийства» – теоретического и политического течения, возникшего в 1921 году в белой эмиграции.

«Евразийцы» создавали свою «философию» из комбинации взглядов Достоевского и Вл. Соловьева, Константина Леонтьева и Н. Данилевского. «Особый путь» России, отличный и от «мещанского» Запада, и от «безбожного» социализма, они обусловливали принадлежностью России и к Европе, и к Азии. «Евразийство» так истолковывалось теоретиком этого движения П. Савицким: «В русском 19-м веке явственно различимы два обособленных преемства. Одно обнимает занимающуюся в 30 – 40-х годах зарю русского религиозного творчества. Рождаясь из недр некоего древнего духа, с трудом преодолевая покровы окружающей среды, – религиозное озарение вспыхивает в позднем Гоголе, славянофилах. Окружающее не властно заглушить лучи. Брезжущий свет разгорается в творчестве Достоевского, Владимира Соловьева и тех, кто был и есть с ними. Как наследие 19-го века, Россия обретает достояние нравственно-совестной и богословской мысли, достояние, поистине составляющее, в выборе и сопоставлении – канон книг русских учительных… В развитии «европейской» культуры, в пределах 19-го века, – та совокупность писаний, которую мы именуем: «канон книг русских учительных», так же, как явление Иванова – Врубеля, по стилю и сущности, не имеет подобий… Зато имеет подобие иное преемство, сказывающееся в судьбах русской культуры: преемство, начатое просветителями-обличителями 18-го и первой половины 19-го века, идущее через Добролюбова, Писарева, Михайловского, к просветителям большевистской эпохи; преемство позитивного мировоззрения, идолопоклонства перед «наукой»; преемство не скепсиса только, а «нигилизма» в отношении к «вненаучным» началам человеческого бытия; преемство не улыбки авгуров, но громкого смеха кощунственных… «Скажут, быть может: «два различных направления общественной мысли», сказав, ошибутся: не два направления, но два разных исторических образования, два раздельных исторических мира! К первопроповедникам христианства, к истокам, начальным моментам великого исторического цикла уводят проникающие Хомякова и Достоевского, Леонтьева и Соловьева пафос и озарение. К поздним временам неверия (эпикурейского или коммунистического, безразлично), в периоды «просвещения», – достояние убывающих культур, – ведут мировоззрения нигилистически-«научные»…»

«Преемство», которое воплощали «Вехи» в 1909 году, «евразийцы» и движение «Нового града» в 20 – 30-х годах, было «преемством» культуры, идеологии, политики дворянства и буржуазии, «культуры» Пуришкевичей, Гучковых, Струве… «Евразийство» было поэтому непосредственным развитием и продолжением «веховства» в новых условиях борьбы против победившего в России второго «преемства» – революционного.

О первом «преемстве» отозвался и П. Милюков: «Новые идейные настроения были закреплены неудачей первой революции и подогреты катастрофой, к которой привела вторая. Реакция против революционности, максимализма и космополитизма руководящей части интеллигенции приняла здесь форму рецидива славянофильства. Возрожденный «идеализм» был противопоставлен «материализму», православие – «безбожию», мистика – рационализму. Мораль и эстетика выдвинуты против права, этика – против науки, национализм – против космополитизма, традиция – против революции, личное самоусовершенствование – против усовершенствования учреждений, «общение с богом» – против общественного служения, конец мира – против бесконечного прогресса, предание «Москвы – третьего Рима»- против Петровской европеизации, максимализм «Вех» и «Нового града» – против максимализма «Народной воли» и «Искры».

Так «вождь» буржуазного либерализма в 1933 году определил место «Вех» в общем потоке антинародной, антиреволюционной культуры российской буржуазии.

Поучительна теоретическая эволюция «веховских» философов. Ведь они начали в конце XIX века с «легального марксизма», этого, по определению Ленина, отражения марксизма в буржуазной литературе. Они придерживались – в той или иной степени- некоторых положений исторического материализма и научного социализма.

Но вот примечательный факт. Заявление приглашенного в 1897 году преподавать в МВТУ Булгакова, что он «держится некоторых убеждений, которые принято считать социалистическими», не смутило руководителей института. Булгаков, посчитали они, хотя «марксист, т. е. социалист, но человек дельный и серьезный и поэтому кафедру доверить можно».

Почтенные профессора не ошиблись: очень уж ручным был «марксизм» Булгакова и его единомышленников.

Бердяев опубликовал свой критический этюд о Н. К. Михайловском – «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии», Булгаков – «О закономерности социальных явлений», Струве – «Свобода и историческая необходимость», Франк – «Теория ценности Маркса и ее значение» – тогда, когда на пороге XX века в России явственно назревала и приближалась всенародная революция против самодержавия, против политического и социального гнета. В этой Обстановке буржуазные либералы и попытались использовать теорию марксизма для обоснования буржуазного либерализма с тем, чтобы рабочее движение поставить на службу либеральной политике.

Поэтому с самого начала «легальный марксизм» занялся «поправками» и «дополнениями» к теории Маркса – Энгельса – в духе бернштейнского ревизионизма, вульгарного «экономического материализма», неокантианского критицизма, «этического социализма».

Но когда в первые годы нового века стала очевидной неизбежность близкой революции и столь же очевидной ведущая роль в ней рабочего класса, вооружённого подлинно научной теорией Маркса и Энгельса, «легальные марксисты» забили отбой, пошли в атаку на марксизм…

И здесь мы можем констатировать: этот переход в начале века «легальных марксистов» к реакционной идеалистической философии предуказал путь для буржуазных мыслителей последующих десятилетий. Основатель и глава буржуазной франкфуртской философской школы М. Хоркхеймер, например, также, по его признанию, в 20-х годах был марксистом, революционером, верил, что национал-социализм может быть уничтожен только марксистской революцией, А затем Хоркхеймер сбросил маску марксизма и занялся созданием «критической теории общества», в которой «надежда на преодоление несправедливости в мире постигается в теологии»…

Свое истинное лицо псевдомарксисты явили в сборнике «Проблемы идеализма» (1902).

Булгаков в статье «Основные проблемы теории прогресса» назвал своих новых духовных вождей: «…Из новейших философских систем наиболее удовлетворяют системы Эд. ф. Гартмана и В. С. Соловьева; философия Соловьева есть, в моих глазах, пока последнее слово мировой философской мысли, ее высший синтез» 13. Метафизика и христианство – таковы основы новой «веры» Булгакова. Он слово в слово повторяет апостола Павла: «Вера есть способ знания без доказательств, уповаемых извещение, вещей обличение невидимых» 14.

«Компетенция метафизики больше, чем положительной науки, как потому, что метафизика решает вопросы более важные, нежели вопросы опытного знания, так и потому, что, пользуясь умозрением, она дает ответ на вопросы, которые не под силу опытной науке» 15. В предисловии к книге «От марксизма к идеализму» Булгаков заявил, что пришел к выводу о «невозможности научного прогноза в социологии» и к заключению, что «самый идеал марксизма… является… вне-научным или не-научным» 16.

«Научным мировоззрением» для Булгакова стали метафизика и христианский теизм…

О «новой вере» объявил в «Проблемах идеализма» и Бердяев – в статье «Этическая проблема в свете философского идеализма» 17, положения которой развил в статье «Критика исторического материализма». Начинает он свою «критику» с безапелляционного утверждения о «полнейшей методологической и гносеологической наивности» исторического материализма, продолжает не менее безапелляционно, что философия истории есть «часть метафизики, а не научной социологии», тут, он считает, «громко заявляет свои права идеализм». А завершается «критика» тем утверждением, ради которого, в сущности, и был предпринят поход против исторического материализма: «Я отвергаю классовую точку зрения даже в применении к политическим идеологиям, я вижу в ней огромное препятствие не только для решения теоретических вопросов социологии и философии, но и вопросов практических», Бердяев предлагает классовую точку зрения заменить сверхклассовой и обеспечить «победу общечеловека над классовым человеком».

А «общечеловек» будет сверхчеловеком: «Идея «сверхчеловека» есть идея религиозно-метафизическая» 18.

И опять обратимся к нашим дням. Бердяев, Булгаков и К о сперва попробовали «исправлять» и «дополнять» марксизм, а уж затем обрели «новую веру». Такие же манипуляции с марксизмом проделывают ныне и некоторые буржуазные мыслители – иногда из-за незнания предмета, чаще вполне сознательно извращая учение Маркса.

Так, на XIV Международном философском конгрессе в 1968 году американский философ К. Мегилл говорил: «Я считаю одной из главных задач философии наших дней такую интерпретацию Маркса, которая могла бы быть принята повсюду…»

«Повсюду» – значит, и противниками марксизма как революционного учения о преобразовании общества.

4

Предисловие к своей книге Бердяев назвал «О реализме», суть которого изложена так: «Я подхожу в своих статьях к Богочеловечеству, воплощению Духа в общественности, мистическому союзу любви и свободы. От марксистской лже-соборности, от декадентско-романтического индивидуализма иду к соборности мистического неохристианства» 19.

Что Бердяев уходил от марксизма, это мы знаем. Но почему к «соборности мистического неохристианства» он шел и от «декадентско-романтического индивидуализма» ?

Как известно, декадентство охватило буржуазную культуру на переломе от XIX к XX веку. Страх перед назревающими социальными потрясениями, утрата веры в поступательное движение историй, настроения отчаяния и пессимизма – все эти проявления духовной, идейной, моральной упадочности (декаданса) отчетливо выразились в литературе, живописи, музыке.

Бердяев, в философском своем развитии переживавший типично декадентский кризис перехода от материализма и позитивизма к субъективному идеализму и мистической религиозности, уже по этому одному не мог не ощутить и не осознать близости, родственности его мировоззренческих исканий таким же исканиям в эстетической сфере общественного сознания.

  1. См.,например: R. Abramovich, The Soviet Revolution, N. Y. 1962; G. Hosking, The Russian Constitutional Experiment. Government and Duma 1907 – 1914, Cambridge, 1973; R. Pipes, From the Other Shore, «Encounter», 1963, Vol. XX, N IV.[]
  2. Гегель, Сочинения, т. VIII. Философия истории, Соцэкгиз, М. -Л. 1935, стр. 32[]
  3. »Интеллигенция в России». Сборник статей, «Земля», СПб. 1910, стр. 113. []
  4. Там же.[]
  5. »Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции», М. 1909 (статья С. Булгакова «Героизм и подвижничество», стр. 27, 28, 41, 38, 47). []
  6. Там же, стр. 70.[]
  7. См.: «Вехи», стр. 176 – 178.[]
  8. Там же, стр. 24, 23.[]
  9. Там же, стр. 68.[]
  10. Там же, стр. 89.[]
  11. «Вехи», стр. 66.[]
  12. Там же, стр. 18 – 19.[]
  13. Статья перепечатана в сб. Булгакова «От марксизма к идеализму», СПб. 1903, стр. 153.[]
  14. Там же, стр. 117.[]
  15. Там же, стр. 115.[]
  16. Там же, стр. XIII, XI.[]
  17. Статья перепечатана в книге Н. Бердяева «Sub specie aeternitatis. Опыты философские, социальные и литературные (1900 – 1906)», СПб. 1907.[]
  18. Н. Бердяев, Subspecieaeternitatis, стр. 102, 108, 121, 123, 89.[]
  19. Там же, стр. 4.[]

Цитировать

Гус, М. «Вехи» реакционной идеологии / М. Гус // Вопросы литературы. - 1977 - №1. - C. 126-152
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке