№5, 2006/Трансформация современности

В поисках утраченной целостности

В современной поэзии энергия разрушения всего и вся постепенно сходит на нет. Игра с формами культуры, «о которых известно, что из них ушла жизнь» (Т. Манн), порядком приелась. Лучшие свойства постмодернизма – толерантность и всеобщий плюрализм – сделали возможным и комфортным существование плохописи, мелкотемья, бездарности и безвкусицы. Неизбежная в постмодернистской ситуации дезориентация в культурном и поэтическом пространстве стала обоюдоострым лезвием для авторов и читателей. С одной стороны, читатели почувствовали растерянность: сделать выбор из бесконечного множества книг без «флажков» и «маячков» трудно. С другой, у малоталантливых авторов появились необоснованные амбиции, поскольку размытость критериев качества поэтического текста привела к идее отмены самих критериев.

После случившегося полтора десятилетия назад взрыва в русской культуре возможны две линии развития поэзии. Первая идет по пути вульгаризации философии постмодернизма, упрощения его богатого арсенала приемов и, в терминах синергетики, ведет к энтропии, распаду, хаосу. Вторая предполагает возможность самоорганизации поэтической системы. Постмодернистскому мировосприятию необходима альтернатива, иначе, возникнув как реакция на катастрофы XX века, в частности, на ужас тоталитарных режимов, оно само рискует стать нынешним ужасом культуры, занять все ее пространство, разменяться на набор приемов-штампов и прийти в упадок. Но чаемого и предсказываемого в начале 90-х появления простодушной «новой архаики» (А. Генис) в качестве такой альтернативы не случилось. Вместо этого поэзия осторожно нащупывает иной путь – намеренной усложненности письма, приподнятости стиля и тем, то есть – архаизации, отринувшей наивность. Формализуясь и филологизируясь, поэзия стремится размежеваться со стратегией всеприятия и обрести устойчивость. Поэзии, находящейся в поисках утраченной целостности, свойственна диалогичность, не дискредитирующая чужое слово и не приводящая к смерти автора, его растворению в Текстах. В диалоге с предшествующими эпохами «энтропийное» время сменяется «семиотическим» временем «архаического мифа о вечном возвращении»1.

Поэтам, начавшим этот диалог и зараженным нормальным скептицизмом (прежде всего, в отношении собственного дара), свойственна сдержанность и осторожность в выборе собеседников. Привлекательным для них оказался задвинутый на задворки русского эстетического сознания XVIII век. Причин такой заинтересованности может быть несколько.

Во-первых, культура XVIII века отличается нормативностью, не свойственной современной эпохе. В. Руднев, цитируя Лотмана, заметил: «культура в принципе есть система норм и запретов, ограничений и разрешений»2 – тоска поэзии по нормативности оборачивается почти мандельштамовской «тоской по мировой культуре». Но сразу оговоримся: норма, заимствованная из европейской поэзии XVII-XVIII веков, для русских современников оказалась не совсем впору, и результат их прилежной попытки делать стихи по правилам подчас напоминает корявое письмо поверх тетрадных линеек. Как отчеканил Лев Лосев в стихотворении «XVIII век»: «Все сработано грубо, простым топором. / Накарябан в тетради гусиным пером / Стих занозистый, душу скребущий».

Во-вторых, мировосприятие людей XVIII века сравнительно с нынешним временем в целом и по преимуществу оптимистично. Фраза «этот лучший из миров», пусть даже и окрашенная горькой иронией, произнесена именно в XVIII веке.

В-третьих, XVIII век – это эпоха, когда каноничность сочеталась с пародийностью, игрой, сознательным передразниванием канона (в последней трети столетия), а новые литературные направления возникали с невероятной быстротой, что напоминает наше время.

Но дело этим не ограничивается. Русский XVIII век – смесь языковой архаики, стилевой мозаики, где отношение к поэтическому делу как к рациональному производству (Ломоносов, Херасков) уживается с восприятием его в качестве гигантской плавильни, из которой чаще всего выходят скособоченные, странноватые, лишенные отделки и изящества, но явно жизнеспособные (а иногда – гениальные) творения: Сумароков, Тредиаковский, Петров, Державин. Говорить на поэтическом языке тогда было внове, поэзия воспринималась как terra incognita, и каждый имел шанс стать немножко Колумбом. Возможно, что для современных авторов XVIII век интересен именно этим ощущением новизны поэзии, непривычности другого – поэтического – языка. К примеру, Алла Марченко «внезапную моду на Державина» объясняет так: «…до Пушкина русские поэты вынуждены были добывать «радий» из сырца, То бишь из поэзии русского языка, поскольку литературного языка еще не было»3. Возможно, разворот к поэтической архаике вызван желанием сразиться с языком, заговорить на другом наречии и – как следствие – преодолеть сегодняшнее усредненное механическое письмо, уравнивающее в правах вчерашнего филолога-графомана и крутого профессионала. Между тем, новый язык (разумеется, не идентичный языку XVIII века) формирует новую картину мира (тем более не идентичную прежней), отличающуюся ощущением единства, где все связано со всем. На XVIII век эта поэзия похожа так же, как фотография автора на обложке его книжки напоминает парадный портрет его прапрадеда, но химия – приемы, стиль, способ – взяты оттуда.

Раньше других современных авторов, еще в конце 80-х – начале 90-х, к поэзии XVIII века обратился Тимур Кибиров. В его книгу «Парафразис» включены два цикла «Памяти Державина», где собственно Державина – чуть-чуть, и разве что размышление о комарах вписывается в поэтику адресата. Зато в издевательски-элегической антологии русской классики «Истории села Перхурова» есть любопытный кивок в сторону Гаврилы Романовича. Предмет его идиллии «Евгению. Жизнь Званская» (приятности сельской жизни) становится поводо как для воспроизведения поэтики (эффект плавного движения кинокамеры, гиперболизированная предметность), так и для буквального цитирования:

А стол уж полон яств – тут стерлядь золотая,

Пирог румяно-желт, зелены щи, каймак,

Багряна ветчина и щука голубая,

Хвалынская икра, сыр белый, рдяный рак4.

 

Нужно ли напоминать державинский оригинал:

Багряна ветчина, зелены щи с желтком,

Румяно-желт пирог, сыр белый, раки красны,

Что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером

Там щука пестрая – прекрасны!

 

Кибиров откровенно декоративен: «державинский» фрагмент «Истории,..» нашпигован свистящими и шипящими старославянизмами, прослоен краткими формами, поперчен окказионализмами (взять, к примеру, тихогром, авторство коего приписывается еще и Шишкову). Такая поэтика елочной мишуры порождает сознательный комический эффект: Державин превращается в отвлеченный знак эпохи, отставного адмирала, а его собственная оригинальная (отмеченная ассиметричной необщностью выражения) физиономия стирается. В стилизации нет ни державинского разнообразия, ни фирменного сочетания высокого и низкого слога. Если у Кибирова:

Позорищем каким восхищен дух пиита?

то у Державина:

Цветочные венки пастух пастушке вьет,

А мы на них и пялим взоры.

 

Впрочем, с издевкой в «Истории села Перхурова» Кибиров пишет обо всех и вся, и «державинский» пассаж – лишь часть мозаики. Но перемешивать цитаты – даже если делать это так же забавно и остроумно – занятие нетрудное.

А попробуйте выдумать щуку с голубым пером заново! Другую щуку.

Эта задача сознательно и последовательно была поставлена Максимом Амелиным, сегодняшним «архаистом-новатором» (Т. Бек переадресовала ему этот тыняновский оксюморон). Он выбрал эталоном качества стихов поэзию XVIII века и сказал о себе так: «Я стихи научился слагать коряво, / Дабы предки вдумчиво их прочли»5. Амелин занят поисками утраченной целостности. В сегодняшнем хаосе он выстраивает собственный космос и делает это с горацианским чувством меры: «во всем осторожность и меру / всегда соблюдать мне дано…»6 Антики – Гораций, Катулл, Пиндар – становятся его собеседниками и адресатами. И поэтика – в наследство от них. К примеру: «Мне ли глубокой осенью грусти глупой / самодержавную дать над собою власть?» 7Стиль Амелина – это «длинные фразы, перекидывающиеся из строки в строку, начинающиеся второстепенными словами, и лишь медленно и с трудом добирающиеся до подлежащего и сказуемого. Странная расстановка слов, естественный порядок которых, словно нарочно, сбит и перемешан». Читатель его стихов, вряд ли усомнится в справедливости такой аттестации их формальных особенностей. Но это сказал М. Л. Гаспаров о Горации8. Рецепция античной поэзии происходит через наш XVIII век, и метод двойного дна позволяет точнее реставрировать и дух, и букву обеих эпох.

Желание цельности и стройности для своего поэтического мира у Амелина уходит корнями в имперский Рим, в бескомпромиссный и задиристый XVIII век: никакого релятивизма. Он – поэт со шпагой, однажды заявивший: «…я должен стоять на страже / высокого ремесла»99. Стихи Амелина – поэзия выпада.

Но против кого и защищая что?

Намеренная архаизация и «утяжеленность» слога воспринимается им как противоядие от плохого письма. В «Краткой речи в защиту поэзии» Амелин писал о том, что «поэзия должна и может быть приподнята над обыденностью, только тогда она станет неуязвима, только тогда она исполнит свое высокое предназначение»## Амелин М. Краткая речь в защиту поэзии // Новый мир. 1999. N 4.

  1. Руднев В. С. Энциклопедический словарь культуры XX века. М.: Аграф, 2003. С. 86.[]
  2. Там же.[]
  3. Марченко А., Новиков В., Шайтанов И., Елисеев П., Василевский А., Бак Д. Русская поэзия в конце века. Неоархаисты и неоноваторы // Знамя. 2001. N 1. http://magazines.russ.ru /znamia/2001/1/kritika.htm/[]
  4. Кибиров Т.«История села Перхурова» // «Кто куда – а я в Россию…». М.: Время, 2001[]
  5.   Амелин М.«На каком глазу у тебя ресница?» // Амелин М. Dubia. М.: ИНАПРЕСС, 1999.

    []

  6. Амелин М.«Стихи ли слагаю, Венеру…» // Амелин М. Конь Горгоны. М.: Время, 2003.[]
  7. Амелин М.«Мне ли глубокой осенью грусти глупой…» // Амелин М. Конь Горгоны.[]
  8. Гаспаров М. Л. Гораций или золото середины // Гаспаров МЛ. Избранные труды. Т. 1. М.: Языки русской культуры. 1997. С. 136.[]
  9. Амелин М.«Божественного напитка…» // Амелин М. Dubia.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2006

Цитировать

Кадырина, А. В поисках утраченной целостности / А. Кадырина // Вопросы литературы. - 2006 - №5. - C. 94-106
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке