В. И. К о з л о в. Русская поэзия начала XXI века: поколения, жанры, фигуры. СПб.: Алетейя, 2025. 284 с.

Книг о русской поэзии постсоветского периода было и есть немного. Обычно авторы собирают под одной обложкой статьи, выходившие в разное время и по разным поводам, стремясь объединить их некой общей проблематикой. Реже соответствующие издания предлагают взгляд на какое-то отдельное поэтическое явление, будь то жанр, стиль или определенный художественный метод. Совсем редки попытки концептуального взгляда на современную поэзию в целом¹. Наконец, симптоматично и отсутствие учебников, всесторонне рассматривающих проблемы русской поэзии последних трех десятилетий.

Сложившееся положение дел объяснимо. Во-первых, новейшая русская поэзия — феномен, колоссальный и по продолжительности (не менее тридцати лет), и по объему (сотни авторов, тысячи тысяч стихов), и по разнообразию. Во-вторых, имеет место банальный дефицит кадров: чтобы перечислить филологов, потенциально готовых к подобным исследованиям, уже долгие годы хватает пальцев двух рук. И — поэтому — в-третьих, задача, стоящая перед будущим исследователем, сложна, а риск показаться некомпетентным велик. Поэтому выход любого издания о современной поэзии, претендующего на аналитизм и демонстрирующего большой охват материала и проблематики, — событие уже само по себе, и появление новой книги В. Козлова нельзя не приветствовать.

Вот уже более двух десятилетий автор известен как литературовед, критик, журналист, поэт, а с 2014 года и как редактор поэтического и литературно-критического журнала «Prosōdia». Не в последнюю очередь именно благодаря культурным инициативам главного редактора этого издания и сам журнал, и связанные с ним разнообразные проекты во многом организуют процессы осмысления новейших поэтических тенденций. Таким образом, Козлов оказывается одним из наиболее информированных и, увы, столь малочисленных специалистов по современной русской поэзии, кто может претендовать на стереоскопичность видения текущей ситуации.

По заглавию создается впечатление, что перед нами академическая монография, обладающая прочной структурой и реализующая единую исследовательскую концепцию. Фактически же состав тома распределен по трем разделам: «Процесс» (7 работ), «Книги» (13), «Рефлексия» (3). Тексты различных свойств, инициированные разными вызовами, сгруппированы автором тематически и отчасти проблемно.

Первый раздел — литературно-критические статьи, где фиксируются и обсуждаются тенденции, важные для выявления специфики текущего состояния русской поэзии (интерес к эпосу, тяготение к эскапизму, возможности жанрообразования и др.). Второй почти полностью состоит из рецензий и откликов на конкретные события и имена (М. Амелин, Д. Данилов, О. Дозморов, С. Завьялов, И. Меламед, Д. Новиков, А. Переверзин, Г. Петухов, В. Пуханов, М. Степанова, О. Чухонцев), чаще всего — на выходы поэтических книг. Наконец, третий условно может быть определен как теоретический: здесь поднимаются преимущественно прогностические вопросы и делаются попытки выявить сущностные особенности современного поэтического пространства.

Критиковать подобные издания не столь сложно априори. Любой сторонний наблюдатель, оценивающий литературно-критические и филологические труды по современной поэзии, заведомо занимает более выигрышную, чем их авторы, позицию. «…Современный предмет всегда труднее классического <…> для старых авторов выработались устойчивые интерпретационные схемы <…> а вот о современных авторах суждения критиков пока еще смутны, они не устоялись, ваш собственный критический взгляд размыт ввиду отсутствия перспективы, и делать выводы — мучительнейшее дело» [Эко 2001].

Взгляд исследователя, находящегося внутри сложного процесса, по определению неполон, несовершенен и даже в чем-то неадекватен. Однако именно поэтому честный по отношению к самому себе читатель не имеет права подходить к таким изданиям со снобистским предубеждением. В книге Козлова тоже есть некоторые положения, вызывающие сомнения или провоцирующие полемику. Но их наличие не отменяет главного достижения автора: он берет на себя смелость анализировать, обобщать и формулировать, а по отношению к современному предмету именно такая позиция исследователя единственно правильна, она заслуживает читательского сочувствия и поддержки, ведь первопроходец на свой страх и риск совершает работу, которая закладывает фундамент будущих академически выверенных представлений о литературной эпохе.

Ключевое понятие монографии Козлова — неотрадиционализм. Вокруг этого термина расположены наиболее важные работы автора, претендующие на теоретичность. И в этом отношении особый интерес представляют две — отнюдь не случайно они открывают и заключают книгу: «Разворот к традиции, бум сообществ и русский метамодернизм: 10 трендов в русской поэзии 2010–2024 годов» (2024) и «18 тезисов о неотрадиционализме в русской поэзии» (2025).

Понятие «неотрадиционализм» вызывает радостное ощущение того, что автору удалось найти нечто принципиально важное в попытках осмыслить современный поэтический литпроцесс, но оно же порождает и наибольшее количество вопросов.

Прежде всего, в книге не дается ясных определений родственных понятий «традиция» и «традиционализм». Восемнадцать тезисов семантически и стилистически мерцают, они состоят как из примеров более или менее ясных формулировок («Образ традиции в мышлении неотрадиционалиста часто порождает образ инобытия, высшей реальности, большого времени, противопоставленного повседневности» (с. 280)), так и из импрессионистских наблюдений, где внутренняя логичность уступает эмоциональному обаянию эффектного пассажа: «Чтобы увидеть новизну решения, предложенного неотрадиционалистом, в контексте истории поэзии лучше ориентироваться — иначе текст будет читаться как человеческий или общественный документ. То есть новизну неотрадиционалиста распознать нелегко» (с. 279–280).

Соответственно, не менее интригующим оказывается вопрос, чем же собственно «традиционализм» отличается от «нео-…» — каково сущностное наполнение «неотрадиционализма» и где проходит временнáя граница между ним и «традиционализмом».

Автор утверждает, что «как литературное явление неотрадиционализм существует уже около ста лет…» (с. 281), однако этот тезис малообоснован, поскольку не приведены четкие критерии, позволяющие феноменологически и хронологически отделить «нео-…» от «трад…».

Наконец, дополнительные сложности даже у доброжелательного критика концепции Козлова возникают в тот момент, когда приходится учитывать факт множественности поэтических традиций.

В самом деле, о каком неотрадиционализме идет речь? Об опоре на XVIII век (а он сам по себе неоднороден), об ориентации на век золотой, о неомодернистских тенденциях²? Каждое из упомянутых историко-культурных явлений давно породило свои следствия — правомерно ли все их (и ряд неупомянутых) объединять под шапкой одного исключительно соблазнительно выглядящего, но по сути пока что туманного термина?

Отметим, что, несмотря на существование авангарда более века, автор фактически отказывает ему в самой возможности выстраивать внутреннюю традицию: «Неотрадиционализм противопоставляет себя авангарду, любому прогрессизму, «инновационности», которая начинает с обесценивания традиции, заявляя о том, что старые формы дискредитировали себя. Авангард во всех его проявлениях воспевает бунт против любых обязательств художника, считая обязательства препятствием на пути к новому» (с. 278). Тезис понятный, но спорный: и авангард с течением времени эволюционировал, неизбежно выработав свои специфические обязательства.

В то же время само по себе желание автора нащупать и обозначить в современной литературной ситуации некое заметное общее поэтическое явление, по отношению к которому определялись бы все прочие (как, допустим, акмеизм, футуризм и имажинизм закономерно выводятся из символизма), понятно и не вызывает возражений.

В самом деле, как прикажете ориентироваться во внешнем ошеломляющем разнообразии и гетерогенности литературы постсоветской эпохи? До сих пор ни одному исследователю не удалось предложить внятную и дескриптивно максимально полную концепцию не только диахронического развития, но даже синхронического состояния отечественной поэзии 1990–2020-х годов. А необходимость такой концепции давно назрела и перезрела, в ней нуждаются не только академические филологи, но и рядовые читатели.

К сожалению, приходится констатировать, что моделирование на основе необъятного и разнородного материала, описывающее тот или иной микро- и мезофеномен (от деятельности конкретных авторов до отдельных проблем и тенденций), порой приводит к локальным успехам, но дает системные сбои на макроуровне: единая, непротиворечивая концепция пока не выстраивается.

Создание обобщающей аналитической работы об истории и теории новейшей русской поэзии по-прежнему дело будущего, хочется надеяться — обозримого. Но такие издания, как «Русская поэзия начала XXI века…», несомненно приближают ее появление.

1. Из книг последних двадцати лет укажем следующие: [Шайтанов 2007; Зубова 2010; Бак 2015; Орлицкий 2021; Алехин 2024].[↩]
2. См. монографию: [Житенев 2012]. Если учитывать центральную проблему данной книги, то вопрос о соотношении различных «нео-…» применительно к текстам рубежа XX–XXI веков становится еще более острым.[↩]