Не пропустите новый номер Подписаться
№3, 2010/История русской литературы

В гоголевском коде. О «Записках» Г. Державина в освещении В. Ходасевича

 

Методология биографических исследований В. Ходасевича традиционно считается родственной биографическому подходу к литературным произведениям, сложившемуся в XIX веке. Историко-биографическое творчество Ходасевича в настоящее время признано большинством отечественных и зарубежных литературоведов бесспорной вершиной в практическом воплощении теоретических установок биографического метода. Прежде всего, это относится к многочисленным пушкинистским исследованиям Ходасевича, которые принесли ему заслуженную славу и признание научного и литературного сообщества. В количественном и в качественном смысле весь массив созданных Ходасевичем историко-биографических текстов «венчает» единственная законченная художественная биография «Державин» (1931), изначальный замысел которой оказался, за редким исключением, непонятым критикой1.

На наш взгляд, данное обстоятельство стало для Ходасевича стимулом к созданию серии статей, очерков и заметок, в которых писатель стремился донести до читателя свой замысел, варьируя, дополняя, а иногда и доводя до абсурда основные темы «Державина»2. Этот диалог с читателем, возможно не столько с современным, сколько с будущим, Ходасевич вел до последних дней своей работы в парижской газете «Возрождение», на страницах которой, главным образом, и появлялись упомянутые статьи-«спутники» биографии «Державин». Уникальность этой работы (что, собственно, и поставило в тупик критиков) заключалась в том, что Ходасевич, выполнив исследование по классическим канонам биографического метода, отошел от традиционного для биографии писателя тех лет акцента на художественных произведениях как источниках представления о личности их творца, уделив пристальное внимание служебной карьере Державина. До настоящего времени данная переакцентировка Ходасевичем внимания читателя продолжает оставаться предметом неослабевающей дискуссии среди отечественных и зарубежных литературоведов. Возможно, предвосхищая подобную судьбу своего главного творения, сам Ходасевич в программной статье «Памяти Гоголя» (1934) сформулировал структурную модель биографии «Державин», которая является своеобразной вариацией практикуемого им биографического метода.

Одним из главных источников биографии «Державин» являются «Записки»3 Г. Державина, которые среди отечественных историков, занимающихся второй половиной XVIII — началом XIX века, и в том числе историков литературы, традиционно рассматривались как мемуарное произведение. Однако для Ходасевича характерен особый взгляд на данный традиционный источник получения исторических и биографических сведений о Державине, его современниках и эпохе в целом.

«Записки» Державина следует воспринимать в аспекте их фикционального4 статуса. В этом Ходасевич убеждает читателя в соответствующем эпизоде биографии «Державин», посвященном описанию обстоятельств их создания.

Прежде всего Ходасевич определяет жанр этого произведения Державина в гоголевском коде. Он намекает, что «Записки», в сущности, предвосхищают уникальный жанр лиро-эпической поэмы в прозе, в котором Гоголь, как известно, воплотил свой замысел «Мертвых душ».

Так, Ходасевич отмечает «эпичность» повествования в третьем лице и чисто художественные функции этого приема: во-первых, он «способствовал спокойной важности изложения»5; во-вторых, отвечал излюбленному Державиным акцентированию контраста, в данном случае, между положением, которого он достиг, и «ничтожеством» (с. 211), из которого вышел.

По Ходасевичу, Державин не долго выдерживал эпически бесстрастный тон. Присущая ему, как поэту по преимуществу, субъективность взгляда на мир и на собственную роль в этом мире вскоре стала играть в повествовании доминирующую роль. Как пишет по этому поводу Ходасевич: «…эпический лад Записок довольно скоро перестал отвечать их внутреннему лиризму» (с. 211). Эта субъективность еще более усилилась, когда Державин перешел к рассказу «о душевных ранах, еще не заживших — о временах Павла и Александра, о людях, которые «привели государство в такое бедственное состояние, в котором оно ныне, то есть в 1812 году, находится»» (с. 213). То есть Ходасевич подчеркивает кровную связь автора «Записок» с современным состоянием российского общества и государства. В это время Отечественная война достигла своего пика. После кровопролитнейшего сражения при Бородине Кутузов оставил Москву. И Державин мучительно искал причины этой катастрофы. Тут уж было не до бездушно-эгоистического стиля Цезаря, «Запискам» которого, по Ходасевичу, Державин в начале собственного повествования начал было подражать6. В Державине проснулась человеческая, личная обида и боль за случившееся с Россией, а значит — и с ним, поскольку поэт не отделял собственную судьбу от судьбы своего народа. «Желчь в нем разлилась, — пишет Ходасевич по поводу душевного состояния Державина в этот период писания «Записок». — Забывая эпический слог, он все чаще сбивался с третьего лица на первое и почти с наслаждением перечислял подвохи, подкопы, шиканы, поставленные его деятельности, и обиды, нанесенные ему лично. Не вытерпев, он составил особый реестр пятнадцати главным своим заслугам, «за которые имел бы право быть вознагражденным, но напротив того претерпел разные несправедливости и гонения»» (с. 213). Таким образом, по Ходасевичу, Державиным при создании «Записок» двигало такое же высокое вдохновение, вызванное бедственным состоянием Родины, какое подвигло Гоголя на создание «Мертвых душ».

Сходство между поэмой Гоголя и «Записками» Державина Ходасевич намечает и в плане содержания этих произведений.

В этой связи прежде всего следует сказать, что он объединяет так называемые «Объяснения» Державина к стихотворениям с «Записками» в единый текст. Так, он подчеркивает, что «Объяснения» являются в сущности такими же воспоминаниями, как и «Записки». Отличия между этими текстами, по Ходасевичу, заключаются только в плане организации повествования, а не в плане содержательном: «Объяснения, диктованные Лизе Львовой, уже содержали немало воспоминаний. То были однако ж воспоминания отрывочные, в составе своем ограниченные (ибо так или иначе связанные с поэзией), подчиненные не хронологии, но порядку стихотворений и потому разрозненные. Записки Державин повел в форме повествования связного, плавного и последовательного. Он начал с поры своего младенчества, но его главною целью был рассказ о гражданской деятельности на разных поприщах» (с. 210).

Чуть ниже Ходасевич снова монтирует «Объяснения» и «Записки» в едином контексте, как произведения, в которых установка на документальность изложения конфронтирует с фактически реализующейся художественной формой изложения: «Свои Объяснения Державин намерен был напечатать вскоре (хотя цензура, конечно, не пропустила бы в них очень многого). Записки писал он для будущего. Перед лицом потомства он хотел быть правдивым, и в отношении внешней стороны событий это ему удавалось. Но если он надеялся сохранить беспристрастие в их внутреннем изъяснении, то это не удавалось ему вовсе» (с. 210). Имеется в виду упомянутый выше субъективный подход Державина к изображению событий, запечатленных в «Записках», который выразился в лиро-эпической, то есть в художественной, форме.

А по поводу «Объяснений» Ходасевич выше высказался в смысле художественности их задания: «Эти мелкие примечания Державин писал с особенным удовольствием еще потому, что восстановлял в них не только поводы к творчеству, но отчасти и самый ход творчества (курсив мой. — В. Ч.) — лишь в обратном порядке» (с. 202).

Итак, по Ходасевичу, «Объяснения» и «Записки» составляют единый текст с художественным статусом.

Но самыми интересными для нас являются в связи с только что приведенным заключением указания, которые оставил Ходасевич по поводу того, как следует читать «Объяснения»: ведь эти указания экстраполируемы и на «Записки».

По Ходасевичу, Державин «Объяснениями» стремился решить по крайней мере несколько задач.

Прежде всего, он обнажал предметный план своей, по Ходасевичу, символической поэзии: «Ему нравилось разоблачать бесчисленные аллегории, метафоры и другие приемы своей поэзии, в которых было заключено ее «двойное знаменование»» (с. 202).

Затем, и это главное, Державин трактовал этот план в контрастном сопоставлении с соответствующими ему «высокими» символическими значениями поэтических образов. Тем самым он придавал предметному плану комическую окраску. Как пишет по этому поводу Ходасевич: «Вероятно, ему и впрямь хотелось блеснуть реальною обоснованностью своих гипербол и аллегорий. Но главное наслаждение заключалось не в том. Предметы реального мира некогда возносились его парящей поэзией на страшные высоты, где уж переставали быть только тем, чем были в действительности. Теперь Державину было любо возвращать их на землю, облекать прежней плотью. Для поэта былая действительность спит в его поэзии чудным сном — как бы в ледяном гробу. Державин будил ее грубовато и весело. Превращая поэзию в действительность (как некогда превращал действительность в поэзию), он совершал прежний творческий путь, лишь в обратном порядке, и как бы сызнова переживал счастье творчества» (с. 202-203).

Ходасевич приводит два конкретных примера указанного обнажения Державиным предметного плана символических образов, произведенного с явной установкой на комизм по контрасту: «Нередко он делал это с очаровательным простодушием, быть может — несколько и лукавым. Например, дойдя до стихов:

На сребророзовых конях,

На златозарном фаэтоне, —

он пояснял: «У кн. Потемкина был славный цуг сребророзовых или рыжесоловых лошадей, на которых он в раззолоченном фаэтоне езжал в армии».

К величественным словам:

Не заключит меня гробница,

Средь звезд не превращусь я в прах —

он спешил приписать: «Средь звезд, или орденов совсем не сгнию так, как другие»» (с. 202).

Таким образом, по Ходасевичу, Державин, переводя гиперболические образы своей поэзии в предметно-бытовой план, как бы предлагал читателю взглянуть вместе с ним на ценности этого мира, столь значимые в системе координат «здравого смысла», с точки зрения тех «страшных высот», которых он достиг в поэтическом парении.

  1. См. письмо Ходасевича П. Бицилли по поводу рецензии этого критика на «Державина»: «Увы, кроме Вас и Вейдле, критики мои просто пересказывают книгу <…> О «Державине» судят они, не имея понятия о Державине» (цит. по: Зорин А. Л. Начало // Ходасевич В. Ф. Державин. М.: Книга, 1988. С. 15). []
  2. Например: «Лопух» (1932), «Пушкин о Державине» (1933), «Прежде и теперь» (1933), «Дмитриев» (1937), «Война и поэзия» (1938) и др.[]
  3. Как сказано в преамбуле к новейшему изданию «Записок» Державина, они были написаны «в течение 1812 года, однако исследователи не исключают работу над ними в 1811 и 1813 гг.» (Державин Г. Р. Записки: 1743-1812. М.: Мысль, 2000. С. 6).[]
  4. От английского слова fiction — вымысел, выдумка. Под фикциональными мы понимаем тексты с установкой на вымысел, в отличие от документальных текстов с установкой на корректную передачу информации. []
  5. Ходасевич В. Ф. Державин. М.: Книга, 1988. С. 211. Здесь и далее биография Ходасевича «Державин» цитируется по этому изданию с указанием номера страницы в скобках. []
  6. См.: «Подобно Цезарю, Державин писал о себе в третьем лице» (с. 211). Как известно, «Записки» Цезаря преследуют апологетические цели (Тронский И. М. История античной литературы. М.: Высшая школа, 1988. С. 326). Поэтому Цезарь изображает себя, по словам И. Тронского, «в весьма привлекательном свете: он <…> кроткий, снисходительный человек, который лишь изредка оказывается вынужденным применить суровые меры по отношению к вероломному неприятелю» (там же). Ходасевич отмечает подобную тенденцию Державина. Однако при этом подчеркивает искренность его заблуждения по поводу собственной роли в состоявшихся конфликтах, другими словами, противопоставляет «прозаическую» ложь Цезаря «поэтической» правде Державина. []

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №3, 2010

Цитировать

Черкасов, В.А. В гоголевском коде. О «Записках» Г. Державина в освещении В. Ходасевича / В.А. Черкасов // Вопросы литературы. - 2010 - №3. - C. 73-94
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке