Сюжет эпохи распада в прозе В. Распутина и Б. Екимова

Авторский сюжетный тезаурус и макросюжеты в прозе

Повторяющиеся сюжеты всегда говорят о злободневности проблемы [Stepanova 2016]. Разговор о них начат нами в связи с вариациями болезненного сюжета «блудница и ее сын» в произведениях русской литературы, которые отдалены друг от друга десятилетиями [Крылова, Яковлев 2024]. В данной статье мы несколько изменим подход.

В начале ХХI века в творчестве двух писателей-традиционалистов с разницей в год появляются сюжеты самосуда. Нашумевшая и встреченная противоречиво повесть В.  Распутина «Дочь Ивана, мать Ивана» опубликована в 2003 году, рассказ Б. Екимова «Не надо плакать…» — в 2004-м. В обоих произведениях матери встают на защиту своих дочерей: Тамара Ивановна у Распутина убивает прямо в прокуратуре насильника несовершеннолетней Светки — азербайджанца Эльдара, как только понимает, что за взятку преступника отпустят безнаказанным. Почтальонша Надя осуществляет преднамеренный поджог дома своего вынужденного сожителя (фактически насильника) Мишки Абрека, как только тот из ревности пригрозил убить ее, а своей наложницей сделать ее юную дочь.

Самосуд — это всегда катастрофа, прежде всего на государственном, а затем на личностном уровне. Факты самосуда говорят о том, что граждане не чувствуют защиты государства, не верят в его помощь в борьбе с беззаконием. Исторический слом 1990-х давал подобным явлениям обильную пищу. Авторы и читатели воспринимали сюжеты этих текстов как события, синхронные их времени, как его реалистическое отражение и даже диагноз. Спустя двадцать лет данная проза читается несколько иначе, чем в годы написания. Тогда она вызывала ощущение тупика, из которого только предстояло выходить, и неизвестно, есть ли выход. Теперь можно взглянуть на эти тексты под другим углом, прежде всего сквозь призму духовной работы их авторов по освоению времени распада.

Проблема сюжетологии давно интересует литературоведов. Сибирское отделение Российской академии наук с 2003 по 2018 год осуществило четыре выпуска «Словаря-указателя сюжетов и мотивов русской литературы». В последнем из них новосибирские ученые утверждают, что «наряду с архетипической, принципиально значимой для литературы нового времени является индивидуальная авторская сюжетика и мотивика» [Словарь-указатель… 2018: 2]. Спустя два года соавторы подтвердили свои наблюдения выводом: «…серьезное изучение поэтики любого писателя так или иначе требует хотя бы самых общих представлений о его сюжетном тезаурусе» [Силантьев, Капинос 2021: 131].

Сюжетные тезаурусы Распутина и Екимова, писателей-почвенников, совпадали хотя бы потому, что их героями чаще становились выходцы из деревни, а опыт 1990-х заставил их пересечься в поисках путей противостояния злу.

Покойный О. Павлов, много размышлявший над этим, считал, что русский писатель в период распада «неизбежно <…> становится проводником национальной метафизической энергии катастрофы <…> сопротивляясь которой духовно, он добудет неизбежно этот атом восстановления мира» [Павлов 2003: 179]. Атомом Павлов называл в том числе и личность, героя, в котором «энергия распада претворяется <…> в энергию жизни» [Павлов 2003: 179].

Интересно проследить за тем, каких героев и какие обстоятельства описывают в это время «деревенщики» Распутин и Екимов. Случайно ли почти синхронное появление в их прозе сюжета самосуда? Важно, что оба они не отвернулись от современности, от разрушающегося мира, не ушли в любовное описание прошлого, но напряженно вглядывались в меняющееся настоящее.

Исследователи лирических и прозаических циклов нередко выявляют в них макросюжеты [Пржигоцкий 2020; Боровская 2023 и др.]. В определении прозаического макросюжета сошлемся на мнение астраханских ученых: макросюжет в прозе — это некое надтекстовое семантическое поле, возникающее «как «дополнительный смысл», которого нет в отдельных рассказах и который порождается взаимодействием отдельных элементов цикла между собой» [Боровская, Егорова, Романовская 2019: 523]. Распутин и Екимов никогда не собирали свои рассказы 1990-х в цикл. Вместо них это охотно делают редакторы. Думается, что при рассмотрении этапов сюжетостроения отдельного писателя уместно будет говорить о макросюжете всего творчества автора или отдельного его периода.

Преодоление распада

К Распутину после серии его шедевров 1960–1980-х годов отношение было благоговейное. В национальное сознание вошли и его мудрые старухи, и замечательные детские образы, но больше всего, пожалуй, сам писатель — интеллигент-самородок из глубины России, который своими произведениями и собственной жизнью показал чуткость народной души, ее нравственную высоту. По произведениям Распутина читатель видел, что можно любить в своем народе, чего стыдиться, как сказать о самом низменном в своем ближнем. Распутин нашел интонацию и язык, которые вызывают до сих пор безусловное доверие. И к счастью, он был прочитан и услышан именно тогда, когда создавал свои шедевры. У него был свой читатель и почитатель. Потому, начиная с мучительного и пророческого «Пожара» (1985), в котором, по сути, предсказано, что в скором времени произойдет со всей страной, каждое его произведение, большое и малое, проходило через череду рецензий и оценок. Прерывистый пунктир его прозы, сами даты говорят о том, как тяжело писатель осваивал новое время, как искал и героя, и интонацию, и символику, чтобы отразить мир перевернувшейся страны.

Давайте выстроим в единый ряд сюжеты наиболее знаковых его произведений 1990-х.

Последняя гармоничная распутинская героиня появляется в рассказе «Женский разговор» (1994). «Древляя старуха» Наталья ведет ночной разговор с оступившейся внучкой Викой, которой «в шестнадцать годочков пришлось делать аборт». Наталья — часть ушедшего в прошлое мира: крепкая, совестливая, надежная. Вике она перед отъездом, в воспитательных целях, рассказала потрясающую историю о двух своих мужьях. Увы, Вика пока не в состоянии понять духовный смысл этой истории, высокий смысл супружеской любви вообще (в том числе и плотской, которую девушка пока только и научилась понимать). К чести Натальи надо сказать, что она в разговоре не уходит и от этой темы. Героини говорят о целомудрии, о роли женщины в обществе, даже о мужской «приласке». Рассказ богато оркестрован образами ночной деревни, символикой неба, звезд. Силы небесные словно принимают участие в вынужденной беседе двух русских женщин, и они же в финале «мириадами острых вспышек» выписывают и предвещают «своими огненными письменами завтрашнюю неотвратимость»…

То есть еще в 1994 году Распутин чувствовал, что его юная современница, уже переступившая запреты, не в состоянии услышать зов духовной почвы, на которой только и можно устоять в эпоху катаклизмов.

Очередная ступенька вниз в распутинском мире — рассказ «В ту же землю» (1995). Опустившаяся, а когда-то игривая и обаятельная Пашута решает похоронить мать не на городском кладбище, что обязывало к многочисленным несправедливым поборам, а на тайной лесной поляне. Здесь затронуты четыре неблагополучные женские судьбы: матери, приемной дочери, приемной внучки и самой Пашуты. Именно внучка Танька пытается отогреть окаменевшую душу Пашуты. Именно она принесла старенькой бабушке иконку из церкви — Богородицу, появление которой Пашута даже не заметила. Именно «ласковая» Танька пытается считать с мертвого лица бабушки Аксиньи Егоровны «то обосветное, что говорилось ею».

В этом абсолютно черном по атмосфере рассказе есть робкая надежда на непрямой диалог поколений: не от матери к дочери, а от прабабки к правнучке. Финал рассказа трагически темный: порядочный и добрый мужик Стас, помогавший Пашуте с похоронами, спивается, глядя на беззакония с родным заводом; другого помощника по погребению, милиционера Серегу, пришлось похоронить «в ту же землю», рядом с Аксиньей Егоровной, так как его предали бандитам «коллеги»… Пашута видит и еще две могилы рядом с бабушкиной. Значит, кого-то беда привела на это самовольное кладбище. Последний абзац говорит о робкой, неумелой попытке Пашуты найти утешение в церкви. Идти больше не к кому…

Пожалуй, самая низкая точка падения/распада в распутинском художественном мире — рассказ «Нежданно-негаданно» (1997). Добрейший деревенский старик Сеня Поздняков и его жена Галя нежданно-негаданно дают временное пристанище ангелоподобной девочке Кате, которую некий Ахмет заставлял собирать милостыню на городском рынке¹. Временное, потому что Ахмет с приспешниками все-таки нашел деревню Поздняковых, и Сеня оказался неготовым к подвигу: он вернул девочку бандитам. В рассказе косвенно затронуты две достоевские идеи: о слезинке ребенка как плате за прекрасный мир и о красоте, которая спасет этот мир. Катя лишена детства. Она в свои шесть лет знает и понимает больше, чем приютившие ее люди; понимает и малодушие Сени, отпустившего ее в черноту будущего. За спиной у нее реки слез, и красота ее не спасает никого — она сама нуждается в защите.

1. Трудно не обратить внимание на еще один совпадающий сюжет в творчестве этих писателей: в рассказе Екимова «Продажа» мать-алкоголичка прямо в поезде продает двум добрым женщинам маленькую дочку, пока ее сожитель-«абрек» не видит этого.[↩]