Не пропустите новый номер Подписаться
№5, 1993/За рубежом

Срок полномочий (Отрывки из книги). Публикация, вступительная статья и перевод К. Старосельской

Ян Юзеф Щепанский – замечательный польский писатель, автор многих книг – романов, рассказов, эссе, читающихся, как увлекательная беллетристика, хотя лишь немногие из них являются чистым вымыслом. Книги Щепанского – в первую очередь отражение его собственного опыта, наблюдений, впечатлений и размышлений. Таковы и «Мотылек» – роман о детстве и юности, и «Польская осень» – одно из первых правдивых свидетельств о начальном периоде войны, и цикл рассказов из партизанской жизни (во время войны автор был В отряде Армии Крайовой), и книги путешествий по разным странам и континентам, и литературные эссе, посвященные таким разным людям, как Джозеф Конрад, отец Максимилиан Кольбе или печально прославившийся в конце 60-х годов глава «семьи» хиппи и убийца Чарлз Мэнсон. Даже дилогия «Икар» и «Остров», герой которой – реальное историческое лицо, некий Антоний Березовский, несостоявшийся убийца Александра II не историческое повествование в традиционном смысле: по словам самого автора, исторический материал послужил лишь толчком для размышлений «о трагизме участи вечного ребенка – одного из тех, кто до конца не понимает мира, в котором живет». Все книги превосходно, интеллигентно написаны, несут огромное количество прелюбопытнейшей информации, будоражат ум читателя. Из них вырисовывается очень привлекательная, в высшей, степени благородная личность автора; впрочем, в этом легко будет убедиться и на основании публикуемых ниже отрывков из его книги.

В канун 1981 года Ян Юзеф Щепанский был избран председателем Союза польских литераторов и оставался на этом посту вплоть до официального роспуска Союза в августе 1983 года. Спустя пять лет он выпустил книгу «Срок полномочий» – обстоятельный, дневникового характера отчет об исполнении им обязанностей председателя Союза в горячее для страны время – период острейшей конфронтации общественности с властями, начавшейся с рождения «Солидарности» и завершившейся введением военного положения. Книга большая, полностью представить ее читателям «Вопросов литературы» невозможно, поэтому мы ограничились своего рода «дайджестом» – композицией из отдельных отрывков. При их выборе мы сохранили последовательность изложения и постарались не упустить наиболее важных событий; кое-где во избежание чересчур больших хронологических пробелов пришлось прибегнуть к сжатому пересказу, специально обозначенному в тексте. «Герои» документального повествования, естественно, реальные лица – главным образом польские литераторы, а также государственные деятели и партийные функционеры. Со многими из писателей наш читатель знаком по публиковавшимся в СССР переводам: с одними – официально признанными – давно, с тех времен, когда культурная политика определялась исключительно идеологическими соображениями; книги других мы смогли прочитать в последние пять-шесть лет, когда усилиями издателей и переводчиков стали устраняться «белые пятна» из панорамы польской литературы; произведения некоторых прочитать еще предстоит. Мы надеемся, что из публикуемых отрывков составилась достаточно полная картина жизни польской литературной (и не только литературной) среды в те бурные годы.

Литература создается в тиши, в одиночестве. Наблюдениям, которыми она кормится, необходимо отлежаться в уме писателя, прежде чем они превратятся в преображенную действительность, претендующую на долгую и самостоятельную жизнь. Профессиональная болтовня, сопутствующая ремеслу, – беседы в былых салонах, а ныне за столиками кафе, – остается за порогом мастерской, чем бы она ни была: кабинетом, мансардой или даже тюремной камерой. Было бы ошибкой недооценивать пользу этого трепа, будоражащего воображение, вдохновляющего, обостряющего работу мысли, но с той минуты, когда писатель берется за перо, рядом никого быть не должно. Труд литератора – труд одиночки. И не только потому, что требует сосредоточенности. Ответственность за начертанные на листе бумаги слова писатель полностью берет на себя. Поэтому литература плохо поддается организации. Организованное «литературное производство» – парадокс. Но коли уж сочинительство стало профессией, некоторая его институционализация неизбежна. У людей пишущих есть общие интересы, соблюдение и защита которых требуют коллективных усилий. И это оправдывает их объединение в профессиональный союз.

Такой писательской организацией стал созданный в мае 1920 года Профессиональный союз польских литераторов (ПСПЛ) – родоначальник будущего Союза польских литераторов (СПЛ). Первый Союз писателей носил синдикалистский характер. Его основатели преследовали прежде всего практические цели: обеспечение бытовых условий, охрану авторских прав, защиту профессионального достоинства. Однако специфические черты профессии не позволяют четко разграничить материальные и духовные интересы литератора. Трудясь над созданием нравственных ценностей, писатель обязан превыше всего ставить свободу собственных убеждений и оценок; это – условие честного отношения к ремеслу. И ПСПЛ с момента возникновения встал на стражу творческой свободы и свободы совести своих членов, выступая в их защиту в случаях конфликтов с властями, а следовательно, занимая определенную общественную позицию. Выступлениям подобного рода, естественно, всякий раз приписывались те или иные политические мотивы. Однако объективный наблюдатель не может не заметить, что ПСПЛ руководствовался в первую очередь не политическими, а этическими критериями.

После второй мировой войны Союз был восстановлен по прежнему синдикалистскому принципу и функционировал как профсоюзная организация вплоть до печально известного IV всеобщего съезда в Щецине. Именно на этом съезде в 1949 году был формально изменен характер Союза, который причислили к «творческим организациям». Подлинный смысл такой перемены не сразу стал ясен. Казалось бы, речь шла лишь о конкретизации функций объединения и даже о повышений его престижа. В действительности же равной целью реформы была унификация подобного рода структур во всем Восточном блоке. Выделение творческих союзов в особую профессиональную группу подчинялось концепции организационных «вертикалей», находящихся под строгим контролем партии и государства. Таким способом аполитичный по идее Союз был передан под надзор политическим опекунам в лице министерства культуры и отдела культуры ЦК.

Щецинский съезд окончательно выявил намерения властей: литературе отводилась роль оружия в идеологическом арсенале системы. Священное право на независимость суждений, свободу совести и свободу выбора средств художественного выражения было заклеймено как камуфляж, позволяющий протаскивать реакционные – буржуазные и империалистические – идеи. Писатели узнали, что они – «солдаты идеологического фронта» в исторической войне за мир и прогресс. Социалистический реализм был назван идеальным образцом для творчества любого рода, а Союзу предписывалось помогать своим членам совершенствоваться в этом направлении. Он и вправду пытался это делать, дополняя автоматические действия цензуры проведением в жизнь своеобразной воспитательной программы. В нее входили: поощрение «послушных» литераторов с помощью стипендий и наград, организация творческих конференций, сводящихся к литературному инструктажу, и поездок «в глубинку» для овладения производственной тематикой, установление контактов с профсоюзами, армией, молодежными организациями и т. д.

Сейчас тогдашняя действительность представляется конгломератом гротеска и скуки. На самом же деле времена были грозные; духовные драмы, униженность и страх постоянно присутствовали в нашей жизни. Физическим репрессиям писатели, правда, подвергались не часто, однако атмосферу принуждения, ощущение затравленности переносить бывало труднее, чем прямое насилие.

Я лично пережил этот период в качестве «кандидата». Существовала тогда такая категория претендентов на звание профессионала – писателей in spe1, уже заявивших о своем присутствии на литературной сцене публикацией в периодике стихотворения или рассказа, но еще не накопивших багажа, достаточного для полноправного членства в гильдии. К этой категории в основном принадлежали молодые люди, однако «кандидатский стаж» мог исчисляться годами, в особенности если творчество кандидата не отвечало требованиям цензуры. К разряду таких вечных претендентов принадлежал и я.

В октябре 1950 года тогдашний генеральный секретарь правления СПЛ Ежи Путрамент2 отправлялся инспектировать местные отделения Союза. Одной из целей его поездки была проверка кандидатов. Наряду со многими другими я был вызван к секретарю. Насколько помню, на аудиенцию мне отвели четыре минуты. С Путраментом мы тогда встретились впервые. Он произвел на меня приятное впечатление. Его добродушие и фамильярность, замашки провинциального рубахи-парня и прежде всего певучий виленский говор вызывали симпатию и даже доверие. Беседа, согласно регламенту, была короткой.

– Где ваши книги? Не пишете, что ли?

– Пишу, но не публикуюсь.

– Почему?

– Цензура не пропускает.

– Послушайте: в цензуре все идиоты. Если у вас есть что-нибудь готовое, пришлите мне. Поглядим, что удастся сделать.

Человек, позволивший себе в присутствии такого аутсайдера, как я, назвать цензоров идиотами, видимо, был могущественной персоной и при этом явно обладал острым, не пораженным политическим склерозом умом.

У меня к тому времени были написаны два романа и много рассказов, из которых впоследствии составились целых три тома. Осчастливленный предложением Путрамента, я немедленно отправил ему рукописи. Проходили недели, месяцы – ответа не было. Я несколько раз ездил в Варшаву, но Ежи Путрамент вечно был занят и так и не нашел минуты меня принять. Наконец секретарша его редакции (кажется, «Новой Культуры») сообщила мне, что товарищ редактор передал все мои материалы в издательство МОН3 . Я пошел в МОН. Там очень суровая заведующая отделом современной литературы холодно заявила, что мои произведения «натуралистичны, пассеистичны и политически незрелы» и посему не заслуживают публикации. Я могу их забрать. Перевязанная веревкой пачка рукописей лежала в углу комнаты на полу, в куче других бумаг. Я забрал ее, уговаривая себя, что в конце концов вовсе не обязательно быть литератором. Вернувшись домой, я принялся разбирать свои отвергнутые творения и обнаружил отсутствие одного рассказа. Это был рассказ из партизанской жизни, где, в частности, описывался роспуск отряда на подпольные квартиры перед наступлением зимы. Я послал в издательство письмо с просьбой вернуть пропажу. Мне ответили, что отдали все полученное ими от товарища Путрамента. Вскоре меня разбудил на рассвете резкий звонок в дверь. На пороге стоял милиционер. Он вручил мне повестку: меня вызывали в комиссариат. По какому поводу? Узнаете на месте. Больше вопросов я не задавал. В те времена глупо было надеяться получить от представителя органов правопорядка разъяснения, да никто и не пытался их добиваться.

В комиссариате меня провели в маленькую комнатушку на втором этаже и оставили одного, заперев снаружи дверь. Я провел там несколько часов, тщетно пытаясь сообразить, что все это значит. Наконец явился какой-то мрачный тип в штатском и с портфелем. Сел напротив меня, разложил на столе бумаги и – многозначительно помолчав – спросил: «Ну так где же вы зарыли оружие?» Онемев от изумления, я долго не мог выдавить ни слова, а потом сказал, что не понимаю, о чем он говорит. Следователь посмотрел на меня с гадливостью, как на мерзкого червяка. «Нам все известно, – заявил он. – Советую признаться добровольно. Не захотите – заставим. Вам отсюда не выйти». Говорил он тихо, словно бы рассеянно, время от времени заглядывая в свои бумажки. Там, по-видимому, находился ключ к тайне – набор изобличающих меня фактов. Мое признание должно было быть всего лишь формальностью. Я пробовал убедить следователя, что произошло недоразумение, просил для ясности хотя бы намекнуть, о чем идет речь. Но он только разгневался и впервые поднял голос – почти до крика: «Кончайте изворачиваться! Вам знакомы…» – и, делая драматические паузы между словами, назвал ряд кличек. Тут я все понял. Он перечислил персонажей моего «пропавшего» рассказа. Домой я вернулся поздно ночью. Но то был еще не конец. Целый год меня таскали на долгие допросы.

Всякий раз потом, встречаясь с Ежи Путраментом – а были периоды, когда это случалось довольно часто, – я с трудом удерживался от искушения поговорить с ним об этом инциденте. Каким образом рассказ попал в руки полиции, я не знал (не знаю и сейчас). Мне очень хотелось расспросить Путрамента, но я так и не решился. Трудно сказать почему. Вероятно, чтобы не ставить его и себя в неловкое положение. Может быть, он забыл. Может, и сам не знал. Я только до сих пор недоумеваю, почему впоследствии, когда мы уже были равноправными коллегами по Союзу, он всегда проявлял ко мне особое, я бы даже сказал, демонстративное расположение.

Эта история – всего лишь картинка из «литературной» жизни 50-х годов. Иллюстрация не самая яркая, но довольно типичная. Не следует забывать, что в то время литераторы – даже самые строптивые, но теоретически способные исправиться – были чем-то вроде охраняемой дичи. Надо также признать, что, как правило, больших хлопот властям они не доставляли. Мятежные натуры успешно скрывали свою подлинную сущность под личиной покорности. И власти обычно этим удовлетворялись. Громогласная поддержка системы – в целях пропаганды – требовалась только от самых заметных писателей. Скромные рядовые могли выплачивать свею дань лояльности, участвуя в массовых акциях – торжественных собраниях и демонстрациях, – единодушно одобряя резолюции, присылаемые из министерства или отдела культуры ЦК. Так чего же они боялись? Пожалуй, лишь одного: утраты статуса охраняемой дичи. Каждый тогда осознавал свою зависимость от милости властей, а уж интеллигент больше других ощущал необходимость быть этим властям благодарным за то, что они его терпят.

В начале 1953 года, в связи с делом «убийц в белых халатах», во всем лагере мира и прогресса развернулась наспех организованная кампания. Трудовые коллективы и студенты, общественные организации и творческие союзы, ветераны войны и спортсмены, дети и пенсионеры дружно выражали свое возмущение и требовали сурово покарать преступников. Созванное по этому случаю собрание Краковского отделения СПЛ проходило по общей схеме. Присутствие всех членов было обязательным, дискуссия не предусматривалась. Какой-то мелкий партийный функционер зачитал с трибуны извлеченный из портфеля текст «Декларации краковских писателей», после чего состоялось открытое голосование, результат которого был немедленно расценен как «единодушное одобрение».

По окончании этой комедии меня догнал на улице коллега, член парторганизации нашего отделения. «Я наблюдал за вами, – сказал он. – Почему вы не подняли руки?» Я ответил, что мне не представили доказательств вины мнимых преступников. «Вы не поверили официальному заявлению ТАСС?» – спросил он. В тоне его прозвучала угроза.

Я ждал скорого конца своей профессиональной «карьеры». Однако через два месяца умер Сталин, и дело врачей, как «подлая провокация», было снято с повестки дня. Я не мог отказать себе в удовольствии при первом удобном случае укорить ретивого коллегу (ныне, кстати, беспартийного либерала) в легковерности. Он только иронически усмехнулся: «Я не хуже вас понимал, что это» чепуха». Тогда я поинтересовался, зачем Он меня запугивал. «Как член партии, я должен был так поступить», – признался он с обезоруживающей чистосердечностью.

С первым дуновением «оттепели» атмосфера в нашем Союзе полностью изменилась. В 54-м году из ящиков письменных столов стали появляться на свет первые (как правило, невинные) образцы ранее не одобрявшегося творчества, и многие писатели, успевшие привыкнуть к вынужденному молчанию, вздохнули свободней. Печать – правда, с осторожностью – начала давать информацию о культурной жизни на Западе и даже упоминала об эмигрантских писателях; об этом же без тени страха говорили на общих собраниях. «Производственная литература» увядала на глазах, с газетных полос и витрин книжных магазинов исчезали фамилии Хамеров и Вильчеков4 , а произведения их более способных коллег-соцреалистов удивляли несвойственными им полутонами и двусмысленностями. Все окончательно убедились, что неколебимый монолит Социалистической Культуры – дешевая фикция.

Октябрь 56-го года воздал по заслугам упрямцам – выяснилось, что в их твердой позиции не было ничего реакционного, – а потрясенным разоблачениями Хрущева сторонникам системы подарил надежду на очищение их идеалов от грязи. В среде литераторов воцарилась атмосфера всеобщего катарсиса. Антоний Слонимский, либерал умеренно левого толка, сменивший конформиста Леона Кручкодского на посту председателя СПЛ, стал символом происходящих перемен.

К сожалению, надежды вскоре сменились разочарованием. Напуганное венгерскими событиями, руководство страны протрубило сигнал к отступлению. Либеральные устремления были ошельмованы как опасный, инспирированный враждебными внешними силами ревизионизм. Владислав Гомулка ни с того ни с сего распорядился закрыть газету «По просту» – знамя грядущего обновления. В усиливающейся с каждым днем контрреформистской кампании все ярче проявлялась личная антиинтеллигентская настроенность Гомулки.

Тем не менее завоевания Октября 56-го не удалось полностью зачеркнуть. В стране создалась новая ситуация, на новом – лишенном страха – уровне сознания. Особенно живо реагировала на перемены писательская общественность. На бесконечных собраниях литераторы требовали ограничить бесконтрольную деятельность цензуры, а в 64-м году эти требования вылились в открытый протест в форме «Письма 34-х», подписанного крупнейшими деятелями науки и культуры, в том числе нашими лучшими писателями. Это была первая манифестация такого рода. Она мобилизовала литературную общественность на долгую и трудную борьбу за расширение творческих и гражданских свобод.

Власти в ответ развернули безжалостную кампанию обвинений, клеветы и угроз, запрещали публиковать произведения непокорных авторов, отказывали в выдаче заграничных паспортов и присуждении государственных наград. Несмотря на то что либеральные настроения охватили всю литературную среду, партия продолжала небезуспешно «опекать» Союз; когда же чувствовала, что ее влияние начинает ослабевать, без колебаний пускала в ход аргументы, не имеющие ничего общего ни с уставом Союза, ни с демократией. На съезде СПЛ в Познани (1975 год), в частности, произошел характерный инцидент. После закрытия довольно бурной дискуссии, перед началом выборов, на трибуне неожиданно появился Анджей Василевский5 , председатель комиссии, рекомендующей кандидатов для избрания, и строго предупредил делегатов: от того, как они будут голосовать, зависит судьба их договоров с издательствами и занимаемые ими должности.

Подобные методы, хотя и не способствовали укреплению морального авторитета партии, многим напомнили о существовании жестких рамок, в которых дозволено действовать писательской организации. Октябрьская эйфория оказалась непродолжительной. Следовало установить modus vivendi с властью на долгие годы «заморозков». После Антония Слонимского в 1959 году председателем Союза стал Ярослав Ивашкевич. К Ивашкевичу – Крупному писателю, пользовавшемуся непререкаемым профессиональным авторитетом, – благосклонно относились и власти, видевшие в нем человека политического компромисса. Его заветной мечтой была Нобелевская премия, но шанс на ее получение он утратил, приняв Ленинскую премию, от которой не мог отказаться. К своей деятельности на посту председателя СПЛ Ивашкевич относился очень серьезно. Этот пост гарантировал ему положение арбитра в вопросах культуры и одновременно – высокую престижную позицию в политическом истеблишменте. Его система управления Союзом, впоследствии получившая название «ивашкевичевской модели», строилась на тактических компромиссах и уступках. Остается спорным вопрос, всегда ли правильно оценивались масштабы этих уступок, но в целом политика Ивашкевича приносила Союзу пользу, отводя от него самые грозные опасности, вытекающие из многочисленных абсурдных начинаний политиков от культуры.

Драматическим переломным моментом в отношениях властей с творческими организациями, в частности и с польской интеллигенцией в целом, стал 68-й год. Мартовские события, вызванные запрещением спектакля по «Дзя-дам» Мицкевича6 , были явно спровоцированы правящей верхушкой, разбитой на враждующие фракции. Расплачиваться за эту политическую интригу пришлось в первую очередь студентам, а затем и всей интеллигенции. Рвущаяся к власти группировка, возглавляемая Мечиславом Мочаром7 , ринулась в атаку под прикрытием националистической риторики, беззастенчиво раздувая тлеющий в некоторых слоях общества антисемитизм. Был заключен союз между «твердоголовыми» коммунистами и фашиствующими правыми. Жестокие расправы милиции с демонстрантами, массовые исключения студентов из университетов и партийные чистки, кампанию клеветы и взрывы ксенофобии печать лицемерно, окрестила «политическим оживлением». Разъяренный, испуганный, растерявшийся Гомулка, не справляясь с подлинным противником, всю свою ярость вымещал на интеллигенции. Интеллигенция была заклеймена как «классово чуждая», «космополитическая», зачарованная буржуазным образом жизни, обнаглевшая – лишь потому, что осмелилась критиковать и протестовать. Гомулка был искренне убежден, что открытое выражение не согласованных с властями взглядов является политическим преступлением – чуть ли не антигосударственным заговором. Таким образом, вину за все происходящее свалили на интеллигенцию. Мартовские события развеяли остатки иллюзий, еще сохранявшихся после 56-го года.

Дворцовый переворот, вызванный трагически закончившейся акцией протеста рабочих Побережья8 в декабре 1970 года, оживил надежды на то, что отношения властей с деятелями культуры примут разумный характер. Однако ожидаемых изменений в культурной политике не произошло, напротив: новый секретарь ЦК, отвечающий за культуру и идеологию, – Ежи Лукашевич – положил начало еще более жесткому, курсу. В 1976 году произошел очередной серьезный кризис, связанный с поправками к Конституции. Особое возмущение вызвали три из них: гарантирование Основным законом дружбы с СССР (то есть явная легализация статуса сателлита), зависимость гражданских прав от неукоснительного исполнения каждым своих обязанностей перед государством и установление принципа «руководящей роли партии». Выражением протеста явилось открытое письмо (так называемое «Письмо 59-ти»), подписанное членами Польской Академии наук, преподавателями высших учебных заведений, писателями, актерами и т. д. С резкой критикой выступил и Епископат, а за «Письмом 59-ти» последовало еще одно, уже с сотнями подписей. Как и в случае с «Письмом 34-х», власти ответили репрессиями, сопровождающимися кампанией клеветы. И все же протесты сыграли свою роль: Сейм изменил формулировку самых вопиющих поправок. Многие писатели-подписанты были наказаны: им запретили печататься и принимать участие в официальной культурной жизни. Цензура вычеркивала их фамилии даже из невинных публикаций. Это «отлучение» (коснувшееся и меня) длилось около двух лет.

Взрыв произошел в июне 1976 года. Как и в 70-м, детонатором послужило неожиданное, не выносившееся на предварительное обсуждение, повышение цен на продовольственные продукты.

Забастовки рабочих в Урсусе и Радоме были подавлены с исключительной жестокостью. Пресловутые «тропки здоровья» 9 , коллективные процессы, единственными свидетелями на которых выступали, как правило, милиционеры и сотрудники Управления безопасности, драконовские приговоры и массовые увольнения вызвали возмущение всего общества, которое на этот раз – к изумлению властей – выразилось в открытой и организованной гражданской акции. Был создан Комитет защиты рабочих (КОР), куда вошли выдающиеся интеллектуалы, юристы, общественные деятели и студенты. Возникновение такой не запрещаемой Конституцией организации не имело прецедентов не только в ПНР, но и во всем коммунистическом блоке. Официальные средства массовой информации не замедлили заклеймить Комитет как агентурную ячейку, руководимую ЦРУ, однако власти, учитывая взрывоопасную настроенность общества, не решились нанести лобовой удар и избрали для борьбы с КОРом тактику систематического преследования его членов. Между тем гуманитарная инициатива коровцев дала толчок созданию других оппозиционных организаций. Бюллетени КОРа, сообщавшие о нарушениях законности органами правопорядка, положили начало молниеносно развившейся сети неподцензурных периодических изданий, а затем и издательств; наибольшую популярность приобрели литературный ежемесячник «Запис», редактировавшийся Виктором Ворошильским, Яцеком Бохенским и Ежи Фицовским10 , и руководимое Мирославом Хоецким издательство «Нова». В среде журналистов родилась идея созыва независимого семинара «Опыт и будущее» (ОИБ), участники которого проводили социологический опрос населения и вносили свои предложения в правительство. В Силезии и на Побережье появились зародыши будущих Свободных профсоюзов. Весной 1977 года в Кракове был убит – по всей вероятности, агентами УБ11 – студент филологического факультета Станислав Пыяс, сотрудничавший с КОРом. Студенты Ягеллонского университета ответили бойкотом происходивших в то время «Ювеналий» 12и массовыми манифестациями. Во время похорон Пыяса прозвучал призыв к созданию Студенческих комитетов солидарности (СКС); через несколько недель Такие комитеты возникли по всей стране.

Следствием стихийного студенческого движения в свою очередь стало образование Общества научных курсов (ОНК), разрабатывавшего программу «Летучего университета»; его задачей было устранение искажений и восполнение пробелов в системе официального обучения, прежде всего в области гуманитарных наук. В этой акции приняли участие многие выдающиеся ученые и деятели демократической ориентации. Все новые организации – несмотря на преследования – действовали открыто, не скрывая ни имен своих создателей и участников, ни целей. Так, меньше чем через год после событий в Урсусе и Радоме возникла охватившая всю страну система неофициальных структур демократической оппозиции.

Литераторы, естественно, не могли Остаться в стороне. Многие писатели активно сотрудничали с КОРом или ОНКом либо печатались в «самиздате». Другие участвовали в акциях протеста против жестоких репрессий и несправедливых приговоров; подписывание писем протеста приобрело массовый характер. «Лояльные» члены СПЛ оказались не только в меньшинстве (такое для них было не в новинку), но и в моральной изоляции. Не рискуя открыто ссылаться на единственный аргумент, каковым являлась доктрина Брежнева об ограниченной суверенности, они в каждом конфликте попадали в двусмысленное положение.

1977 год ознаменовался еще одним событием, изрядно подорвавшим престиж властей и укрепившим оппозиционные настроения, особенно в кругах творческой интеллигенции. Некий Стшижевский, сотрудник краковского управления цензуры, удрал в Швецию, прихватив с собой немалое количество служебных документов. Эти материалы, опубликованные на Западе под названием «Черная книга цензуры», а также в Польше КОРом, стали громкой сенсацией. Даже годами боровшиеся с цензурой писатели не представляли себе подлинных масштабов деструктивной деятельности и изощренного коварства этого ведомства. Давление на литературу с целью навязывания ей идеологического конформизма в свете разоблачений Стшижевского оказалось далеко не главным элементом разветвленной системы дезинформации и лжи, служившей усмирению общества. Цензорам вменялось в задачу искажение решительно всего: начиная от исторических фактов и кончая качеством товаров отечественного производства. В этом смысле символична история с полихлорвиниловыми плитками для пола: санитарной инспекцией были установлены канцерогенные свойства этого материала, однако плитки не только не изъяли из продажи, но цензура запретила даже упоминать, что они вредны для здоровья.

В такой атмосфере весной 1978 года началась подготовка к XX съезду СПЛ. Никто не сомневался, что резкая конфронтация писателей с разными политическими взглядами неизбежна и что демократическая оппозиция попытается легализовать свое доминирующее положение в Союзе.

. Съезд состоялся в Катовице. Развернувшаяся на нем дискуссия была практически односторонней: партийные делегаты очень нерешительно полемизировали с критически настроенным большинством. Кроме ставших уже привычными нападок на цензуру, обстрелу подверглась вся культурная политика – начиная от распределения бумаги и кончая школьными учебниками и растущей пауперизацией литераторов. Властям указывали на промахи в деле издания классики и детских книг, их осуждали за необоснованные, ущемляющие интересы читателей гонения на периодику, напоминали о рукописях, годами – без объяснения причин – задерживавшихся в издательствах, критиковали за программы радио и телевидения, за методы пропаганды польской литературы за границей, за помехи на пути распространения информации – короче, за все, что способствовало прогрессирующей деградации и провинциализации культуры.

Драматической кульминацией дебатов стало выступление Анджея Брауна13 , рискнувшего коснуться запретных до сих пор тем. Ссылаясь на то, что литература несет ответственность за состояние национального сознания, Браун заклеймил ложь как порок, который – при использовании методов умолчаний и искажения действительности – разрушает чувство национального достоинства и способствует распространению цинизма и оппортунизма. Он говорил о темах, которые в литературе и школьных программах считаются табу: о войне 1920 года, о катыньской трагедии и т. п. Говорил спокойно, без демагогических перехлестов, однако его выступление произвело эффект разорвавшейся бомбы.

На следующий день министр горнодобывающей промышленности устроил для участников съезда банкет. Хозяева явно не испытывали затруднений со снабжением, столь ощутимо переживаемых страной. Столы были сплошь уставлены семгой и лососиной, фазанами, индейками и колбасами вперемешку с длинными вереницами разнообразных бутылок. Прием начался с церемонии вручения Ярославу Ивашкевичу звания почетного горняка. Перед шеренгой шахтеров в парадных мундирах уважаемый председатель СПЛ надел пышный головной убор с перьями, принял топорик и шахтерскую лампу. Взволнованный чуть ли не до слез, рассыпался в благодарностях. Не успел он договорить, слово взял заместитель катовицкого воеводы Горчыца и, к изумлению собравшихся, агрессивным тоном, не заботясь о соблюдении грамматических правил, осудил «склочничество некоторых писателей». «Пускай пан Браун не воображает, – кричал Горчыца, – что может безнаказанно подрывать основы строя. Рабочий класс сумеет дать ему отпор!» Закончить речь он не смог: его слова заглушил свист и возмущенные восклицания. Писатели начали толпой выходить из зала. Ярослав Ивашкевич, белый как мел, в съехавшей набок шляпе, ответил Горчыце. В немногих словах он выразил свое возмущение оказанным писателям оскорбительным приемом и недопустимым попранием свободы совести, которая является неотъемлемым правом каждого литератора.

Сразу же после этого инцидента группа писателей составила от имени делегатов краткий текст с выражением благодарности председателю; текст был зачитан с трибуны перед началом очередной дискуссии. Зал устроил Ивашкевичу бурную овацию.

Катовицкий съезд выявил истинные настроения в писательской среде, однако не принес демократической оппозиции внушительной победы. Партия сумела провести шестерых своих членов в президиум (из общего числа двенадцать. – К. С); двое из трех вице-председателей тоже были партийными. Председатель Союза Ивашкевич почти перестал участвовать в работе правления. Больной, сразу постаревший, он с трудом передвигался и часто покидал заседания посередине либо вовсе на них не являлся. На участившиеся внутренние конфликты реагировал с раздражением. Роль посредника между различными группами и направлениями, которую он много лет исполнял, как правило, успешно, давалась ему все труднее. Порой он подвергался жестоким, безрассудным нападкам с самых неожиданных сторон. .

Между тем власти управляли культурой на свой лад. Цензура ужесточалась. Правда, ее влияние на литературную жизнь отчасти было нейтрализовано «самиздатом». Вслед за журналом «Запис» появились другие серьезные периодические издания общественно-политического характера: «Пульс», «Критика», католические «Спотканя» и др., а издательство «Нова» не только давало возможность печататься дискриминированным писателям, живущим в Польше, но и заполняло пробелы в области переводной и эмигрантской литературы. Одновременно деятельность «Летучего университета» оживила культурные потребности широких кругов молодежи. Социальное и интеллектуальное пробуждение затронуло и крестьянскую среду. В результате всего этого общество впервые осознало, что может развиваться и создавать собственные ценности независимо от навязываемых ему образцов.

Усиливающееся расслоение культуры лишь косвенным образом влияло на функционирование официальных институтов, в том числе и творческих организаций. Избранное «бунтарским» съездом в Катовице правление СПЛ само охотно называло свою позицию центристской. В глазах многих – в особенности молодых – членов Союза это определение было эвфемизмом соглашательства. Но такой позиции руководства Союза благоприятствовала своеобразная атмосфера, в которой правила игры утратили свою однозначность: этакий полулиберализм, управляемый законами, зависевшими от непостижимых капризов властей. С одной стороны, учащались случай задержания отдельных граждан на сорок восемь часов, жестокие налеты на семинары «Летучего университета», домашние обыски и гонения на деятелей демократической оппозиции, с другой – «самиздат» распространялся почти открыто, в средствах массовой информации допускалась публикация сатирических текстов, власти терпимо относились к социологической деятельности ОИБ, не согласованным с руководством выступлениям и авторским вечерам и т. п. Характерной иллюстрацией этого «ненормального» положения может послужить деятельность литературного салона Валендовских в Варшаве. Собрания в квартире Валендовских – часто очень многолюдные – происходили под надзором милиции. Милиционеры дежурили на тротуаре перед домом, в подъезде, на лестнице. Они проверяли у входящих документы, но не пытались проникнуть в квартиру, где нисколько не обескураженные таким проявлением «заботы» гости спокойно слушали доклады, спорили и просматривали свежие номера нелегальных изданий. Свобода и репрессии, казалось, шествовали бок о бок, и неизвестно было, где их пути пересекутся. Президиуму СПЛ казалось, что он ловко лавирует между двумя крайностями; сознание ответственности за большую организацию, являющуюся, кроме всего прочего, частью политического истеблишмента, требовало осторожности и тормозило живые порывы, которые мог себе позволить отдельный, не занимающий официального поста человек.

Ярослав Ивашкевич все реже появлялся на заседаниях правления, а если и приходил, старательно избегал сложных и спорных вопросов. Опасаясь очередной демонстрации оппозиционных настроений, он приложил много стараний, чтобы не допустить проведения отчетного съезда, решение о котором приняли в Катовице. Ему явно не под силу было руководить Союзом, и мы поняли, что долгая эра правления Ивашкевича близится к концу. Все чаще стал обсуждаться вопрос о его преемнике. Никто не сомневался, что члены Союза отвергнут кандидатуру типа Путрамента, но, с другой стороны, мало кто из писателей, пользующихся доверием коллег, имел шансы договориться с властями. Ситуация казалась тупиковой.

Несмотря на протесты Ивашкевича, отчетный, съезд состоялся на рубеже ноября – декабря 1979 года в Радзейовице под Варшавой. Ярослав Ивашкевич открыл заседание довольно кислой речью, выразив свою неудовлетворенность не только нынешним, но и прошлым съездом в Катовице, который он назвал «ужасным». При этом председатель Союза не скупился на похвалы властям. «Мы живем в великую эпоху Эдварда Терека», – с глубокой убежденностью заявил он. Я не иронизирую: Ивашкевич говорил искренне. В последнем публичном выступлении на представительном форуме ярко проявилась странная противоречивость натуры этого большого писателя. В тот период были написаны лучшие, самые волнующие его стихи. Но тогда же он чаще всего поражал нас, капитулируя без особой необходимости перед властями и неприязненно, а то и агрессивно реагируя на любые проявления несогласия.

  1. В будущем, в зародыше (лат.).[]
  2. Ежи Путрамент (1910 – 1986)- прозаик, публицист, общественный деятель.[]
  3. Министерство национальной обороны.[]
  4. Богдан Хамера , Ян Вильчек (род. 1916) – представители соцреалистического направления в польской литературе; роман Вильчека «Фабрика вступает в строй» переведен на русский язык.[]
  5. Анджей Василевский (род. 1928) – критик и издатель, член ЦК, секретарь партийной организации Союза.[]
  6. Спектакль Театра Польского в постановке известного режиссера Казимежа Деймека.[]
  7. Мечислав Мочар (1913 – 1986) – партийный деятель, генерал; одно время был министром внутренних дел; член ЦК и Политбюро.[]
  8. Речь идет о массовом выступлении рабочих, вызванном неожиданным повышением цен; мирная демонстрация в Гданьске была разогнана войсками, среди демонстрантов были жертвы.[]
  9. Изобретенная органами правопорядка система «перевоспитания» арестованных, которых прогоняли сквозь строй милиционеров, вооруженных дубинками.[]
  10. Виктор Ворошильский (род. 1927) – поэт, прозаик, переводчик русской литературы; Яцек Бохенский (род. 1926) – прозаик, поэт, эссеист, публицист; Ежи Фицовский (род. 1924) – поэт, прозаик.[]
  11. Управление (общественной) безопасности.[]
  12. Ежегодно отмечающийся традиционный студенческий Праздник.[]
  13. Анджей Браун (род. 1923) – поэт, прозаик, репортер.[]

Цитировать

Щепанский, Я. Срок полномочий (Отрывки из книги). Публикация, вступительная статья и перевод К. Старосельской / Я. Щепанский // Вопросы литературы. - 1993 - №5. - C. 170-218
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке