№5, 2014/Трансформация современности

«Согласование судьбы со свободой воли». Алексей Варламов

Лица современной литературы

Дарья ДАНИЛОВА

«СОГЛАСОВАНИЕ СУДЬБЫ СО СВОБОДОЙ ВОЛИ»

Алексей Варламов

Алексей Варламов — автор шести книг-биографий из серии ЖЗЛ и целого ряда романов, повестей и рассказов. Есть нечто общее в этих разножанровых книгах, художественных и документальных — острота переживания происходящего и особый интерес к «внутренней судьбе» героя, к «пути души»:

Верю в то, что живут где-нибудь на небе, а может быть, и на земле три старухи мойры: дающая жребий, прядущая и неотвратимая. И никуда от этих старух не уйти, и жаловаться, и пытаться что-то изменить — все напрасно. А единственное, что остается, когда помыкаешься, подергаешься из стороны в сторону, шишек разных набьешь, остается только эту судьбу возлюбить, какой бы злой она к тебе ни была, и следовать за ней с покорностью.

Так рассуждает главный герой романа «Лох» (2003) — и чуть позже уточняет, что больше всего его интересуют «вещи, уму человеческому недоступные, — согласование судьбы со свободой воли». Загадку этого «согласования» и пытается разгадать Варламов. Один из его не всегда благожелательных рецензентов и в каком-то смысле его «конкурент» (тоже занимающийся Булгаковым, Грином, Платоновым), литературовед Е. Яблоков, также отметил стремление Варламова изучить «путь», а не просто повседневную жизнь героя, хотя отнесся к этому с некоторым скепсисом. Вот что он пишет, рецензируя варламовскую биографию М. Пришвина: «Автор книги вполне справедливо критикует стереотипные (старорежимно-советские по происхождению) модели творческой динамики Пришвина («от модернизма к реализму» и т. п.); однако и сам А. Варламов мыслит биографию своего «подопечного» не как «просто жизнь», а именно как путь (реализацию Промысла, если угодно). И ненавязчиво, но отчетливо проводит мысль о том, что «целью» (или сверхцелью) этого пути было приобщение к религии — после долгих и достаточно мучительных попыток отыскать некую суррогатную веру»[1].

Именно так, и тут нет противоречия, потому что Варламов и не ставит своей целью описывать «просто жизнь»; скорее он вслед за Л. Толстым считает, что «религия есть то отношение, в котором признает себя человек к окружающему его бесконечному миру, или началу и первопричине его, и разумный человек не может не находиться в каком-нибудь отношении к нему»[2]. Пути тут могут быть самые извилистые, и Варламову интересно их исследовать. Тем более в веке Серебряном, когда происходила не только «смена вех», но и «смена вер».

Если уж говорить о времени (ведь любая судьба творится в пространстве и времени), Варламов выбирает для размышления и описания периоды исторических переломов в России. Герои его книг-биографий (А. Толстой, А. Платонов, М. Булгаков, М. Пришвин, А. Грин) переживают революцию, герои его собственных книг — перестроечные годы. Революционное время Варламов изучил внимательно (его увесистые книги изобилуют архивными документами), что дает ему возможность сравнивать поведение изучаемых писателей. Тут важно заметить, что интересуют его те, кто остался в советской России, вернулся в нее или просто не сумел уехать: «Отказали и на этот раз. В отличие от прошлого, 1934 года Булгаков, похоже, пережил отказ спокойнее. «В заграничной поездке мне отказали (Вы, конечно, всплеснете руками от изумления!), и я очутился вместо Сены на Клязьме. Ну что же, это тоже река», — с замечательной иронией писал он Вересаеву в июле 1935 года»[3].

Внешние события жизни замечательных людей в книгах Варламова всегда оттеняются их внутренним восприятием этих событий, почерпнутым из дневников, записных книжек, разговоров, записанных биографами и современниками. Нужно отметить работу с дневниками Пришвина — все еще малоизученным, но важнейшим документом, который правильнее будет назвать произведением, «эпосом души» писателя; как справедливо полагает все тот же Яблоков, «нужно было еще как-то уцелеть под этой лавиной — сохранив присутствие духа, «превзойти» материал, судить о нем (а тем самым и о личности писавшего) по возможности беспристрастно»[4].

В книге Варламова советский писатель детских рассказов, наш «лесной лирик», открылся читателю и как психолог, внимательный исследователь не природы только, но и общества, социума своего времени, а также оригинальный философ любви, «гений пола», как окрестил его биограф:

Когда-то этой матерью, этой творческо-хлыстовской «богородицей» была для Пришвина Варвара Петровна Измалкова («Мать моего художества, конечно, Варя, совершенно духовное существо») и — неожиданно и глубоко развивал эту мысль Пришвин — Ефросинья Павловна («Однако продолженное как-то (я этого еще понять не могу) в Павловне, которая мною теперь уже сознается совершенно как мать без всякой символики»), а точнее — поправляет он себя: «По правде говоря, Павловна была не матерью ребеночка моего, а кормилицей ребеночка от Вари, и даже вид, весь облик она имела кормилицы: в этом, вероятно, и ответ на вопрос: у Варвары Петровны молока не хватило, и потому произошло разделение…» От этого разделения он и страдал, и мучился в тоске по Целому, по целомудренному…[5]

Варламов сочетает два подхода к писательской биографии: основываясь на последовательном документальном монтаже, он то и дело позволяет себе прямое проникновение в характер и поступки своих подопечных. Там, где выводов лучше не делать, — ограничивается констатацией факта. Там, где нужно кое-что прояснить, — проясняет, спорит с толкованиями предыдущих биографов, не боится строить предположения о возможных прототипах героев: «Хотя поиски прототипов дело неблагодарное, а тем более применительно к закатному булгаковскому роману, рискнем утверждать, что, когда его автор писал сурового Левия Матвея, этого незваного, но предвиденного гостя, который произносит свои слова так, будто не признает теней, Михаил Булгаков думал и о Николае Николаевиче Лямине: о его ригоризме, мужестве, ограниченности, верности, узости, бескомпромиссности — о его судьбе…»[6] Вообще, в книгах-биографиях Варламова прямые оценки и окончательные выводы встречаются редко. Чувствуется, что о прозаиках пишет прозаик, прекрасно понимающий, какой ценой достаются книги. Вряд ли он когда-нибудь написал бы биографию в популярном нынче жанре разоблачения. Уважение к личности и таланту присуще Варламову-биографу и особенно ценно в наши дни, когда говорят о правах обывателей, а права мертвых писателей то и дело нарушают, публикуя в СМИ непроверенные факты или откровенную ложь.

Варламов — объективист как в оценках, так и в выборе материала, все в той же биографии Булгакова признающийся: «Доверять мемуарам нельзя — это золотое правило. Доверять, строго говоря, нельзя ничему: ни письмам, ни дневникам, ни телеграммам, ни протоколам — доверять можно только той информации, которая подтверждается из двух, а лучше из трех или четырех независимых источников. Но эти источники не всегда есть». За «осторожность» его иной раз даже критикуют. Вот что пишет Валерий Бондаренко на сайте Library.ru в своей в целом хвалебной рецензии на биографию Андрея Платонова: «Варламов вообще очень-очень осторожен даже и в своих опровержениях и инвективах «клеветникам». И это придает его повествованию некоторую мутноватость, иногда в самых серьезных, принципиальных моментах»[7].

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2014

Цитировать

Еремеева, Д.Н. «Согласование судьбы со свободой воли». Алексей Варламов / Д.Н. Еремеева // Вопросы литературы. - 2014 - №5. - C. 89-100
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке