Слово о сыновьях

Литература young adult многому научила так называемую «большую литературу».

Было время, когда едва ли не вся современная русская взрослая проза, сосредоточившись на советской травме, не то сознательно, не то ненароком огибала текущую современность. Премиальные списки пестрели романами, обращенными в прошлое: «Лавр» Е. Водолазкина (2012), «Женщины Лазаря» М. Степновой (2012), «Мысленный волк» А. Варламова (2014)… Да что там — даже С. Шаргунов, начавший с ультрасовременного бунтарского «Ура!» в 2003 году, спустя десять лет пишет роман, посвященный окончательному крушению Союза, — «1993». Современность с ее проблемами если и оказывается в центре писательского внимания, то либо как исключение (одно из таких исключений нельзя не вспомнить — цикл романов А. Рубанова о бизнесмене Знайке, 2009–2017), либо как предмет нишевой — массовой и… подростковой литературы.

«Закон о защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию», вступивший в силу 1 сентября 2012 года и запретивший трудным подросткам курить, употреблять алкоголь и наркотики и задумываться о суициде, сильно ударил по русскому young adult, но ударил тогда, когда тот решил свою главную на то время задачу: научил современность задумываться и писать о проблемах, связанных с детством и подростковостью, делая их частью взрослой литературы. Сегодня отчетливые элементы young adult присутствуют во всех лучших романах 2020-х от «Протагониста» А. Володиной до «Крууги» А. Лужбиной, от «Следующего» Б. Пейгина до «Поповича» С. Шаргунова.

Сын попа

С. Шаргунов. Попович. М.: АСТ, 2026.

Роман об одиннадцатикласснике — сыне священника, обитателе престижного московского квартала (окна отшившей одноклассницы, под которыми он стоит безнадежно, выходят на сквер у Кропоткинской, но это так, к слову), выпускнике престижной школы — открывается сценой пробуждения, и это не только про ежеутренний быт, но и про внутреннюю метафорику.

Про задачу, которую Луке Артоболевскому (разумеется, имя, выбранное родителями, становится для героя предметом неизменных переживаний и рефлексии) предстоит решать от Благовещения до Рождества:

Пластмассовый щелчок — резкий, как выстрел.

Клавиша упрямая, но палец отца упрямее.

Свет яростно залил комнату, не давая темени ни малейшей надежды укрыться под кровать, или забиться в угол, или притаиться в складке одеяла.

— Рота, подъем! — в отцовском зычном голосе плеснулась веселая власть.

«Первый возглас, репетирует…» — подумал Лука, не шевелясь.

Дальше в тексте будут развертываться мотивы, уже в этой первой сцене намеченные: и затрудненный, требующий усилия выход из темноты, тишины, неподвижности — к свету и действию, и «веселая власть» отца, мечтающего о священническом сане для старшего сына, чего тот, разумеется, вовсе не жаждет, и даже утренняя эрекция, которую молитвой «Угаси разжение восстания телесного» ежедневно утихомиривает Лука. Обыгрывая этот мотив, вопреки всей интимности действительно становящийся в книге определяющим, В. Пустовая называет свою статью о «Поповиче» «Блудный возраст», объ­единив таким образом два ведущих сюжета романа — о трудном возрасте и блудном сыне [Пустовая 2026].

Если нужно определиться, о чем роман, — этим все сказано. О переоценке ценностей и хрестоматийном юношеском бунте против семьи, о прощании с детством (и с девством), о взрослении, которое неизменно сопряжено с расширением границ, и о возвращении в отчий дом в роли блудного сына — о возвращении, без которого истинное взросление немыслимо…

Но о чем в случае «Поповича» ни за что не сработало бы без как, и вот это как в данном случае — самое интересное.

Традиционную, казалось бы, историю взросления детской души Шаргунов превращает в увлекательный психологический квест, позволяя взглянуть на происходящее одновременно и глазами тинейджера, рвущегося на свободу, и глазами гораздо более зрелого автора, который понимает: такую свободу необходимо еще заслужить.

С одной стороны, то, что тот мир, откуда так жадно рвется Лука, определен церковными службами, канонами и постами, идущими вразрез с идентичностью современного юноши, только усиливает сочувствие к герою и к его неумелому бунту. Ведь с точки зрения любого родителя он практически идеален: учится на отлично, обменивается с приятелями книгами вроде «Тошноты» Сартра, водит в кино одноклассницу… Да и самый бунт-то его безобиден и интеллигентен! Подумаешь, напился, приревновав свою Лесю в купальнике, в подростковой компании на вечеринке, подумаешь, целовался с ней, при­ехавшей мириться к нему, заболевшему, во время Великого Поста… С другой — для отца-священника что метафизическая «Тошнота», что заурядная блевотина (изблюю тебя из уст моих, всплывает в сознании читателя) — явления одного и того же дьявольского порядка, а девушка Леся, осмелившаяся снять лифчик перед бойфрендом, немедленно изгоняется из дома на глазах уничтоженного унижением, но все еще не решающегося противоречить Луки.

Так что же: отец — тиран, осуществляющий (как сказали бы последователи «литературы травмы»; страшно представить, во что бы превратился «Попович», написанный рукой какой-нибудь В. Богдановой!) домашнее психологическое насилие? А вовремя подвернувшиеся (не)святые отцы Авель и Демьян¹ — те самые мудрые взрослые, наставники, способные указать отщепенцу истинный путь?

Как бы не так.

Шаргунов, в лучших традициях все того же young adult мастерски включающий в нарратив элементы психологического кроссовера, подразумевающего, что одну и ту же историю мы увидим по-разному, если поглядим на нее глазами подростка и взрослого человека… Так вот, Шаргунов временами ненавязчиво и почти что лукаво дает понять, что протагонист его, блудный сын Лука Артоболевский, — классический ненадежный повествователь.

Ненадежный не в смысле близости к Гумберту Гумберту², стремящемуся оправдать себя в глазах «присяжных», но, скорее, к юному Гарри Поттеру, с чьей точки зрения все взрослые воспринимаются исключительно как имеющие отношение к нему. Своя жизнь? А разве у взрослых может быть своя жизнь? Лука начинает задумываться об этом совсем недавно — и то в свете собственных юношеских вопрошаний; глядя на родителей, сомневается — есть ли между ними близость или они живут как брат с сестрой? А привязанность восторженных прихожанок к отцу — только ли духовного толка? Как бы побочной, но в действительности — едва ли не ключевой темой звучит случайно подслушанный юношей диалог отца Авеля с отцом Андреем о покончившей с собой свечнице Ане:

— И такое, увы, было.

— Было?

— Я это уже исповедовал.

— И как ты с этим живешь?

— Трудно…

Лука, разумеется, до поры до времени не задумывается, насколько трудно отцу — и до какой степени его неприятие юношеского неумелого блуда обусловлено собственным горьким опытом. Но читатели-то догадываются! Тем более что сам автор подбрасывает то одну, то другую подсказку, как будто бы напоминая:

1. Не случайно среди книг домашней библиотеки, по которой рассеянным взглядом скользит Лука, выбирая книжку для чтения, затесались «Несвятые святые» Т. Шевкунова, совсем не случайно.[↩]
2. О эти литературные игры, задевающие то тут, то там по больному — вот и образ духовной дочери, то самоубийцей Анечкой, то фанатичкой Надей, то послушницей Христиной являющейся Луке, сплетаясь с темой ненадежного рассказчика, порождает целый ряд блудных ассоциаций… Вот и Анино имя напоминает про Аню из «Бога дождя» М. Кучерской (2007), объяснившуюся в любви к батюшке… Трудно сказать, насколько сознательно Шаргунов активирует многочисленные необязательные ассоциации, не столько навязывая, сколько случайно подбрасывая их читателю, но на деле выходит весьма впечатляюще и многогранно.[↩]