№2, 2013/Публикации. Воспоминания. Сообщения

Русский европеец и закат Европы. Письмо Ф. Степуна – О. Шпеглеру (перевод с немецкого Р. Гергеля, публикация и комментарии В. Кантора)

Это небольшое письмо Степуна заслуживает серьезного вступления, поскольку за ним стоит целая история — биографическая, мыслительная, политическая.

Явление Шпенглера было неожиданностью, как и многое в ХХ веке. Невероятные технические открытия: радио, телефон, самолет, динамит; немыслимые ранее события: экспедиция на Северный полюс, мировая война, удушающие газы, русская революция, миллионная эмиграция в Европу иностранцев… Книга Шпенглера «Закат Европы» попала в этот фантастический ряд. Книга его была кем-то встречена с восторгом, кем-то с ужасом; во всяком случае, интеллектуальной части европейцев показалось, что она разъясняет многое непонятное, вдруг проявившееся в европейской истории. Ощущение конца Европы — точнее, конца Запада — чувствовали многие. Ведь конец Европы для многих европоцентристов — это конец развития человечества. Скажем, В. Соловьев в своих «Трех разговорах» писал именно об этом. Т. Манн, прочитав книгу Шпенглера, несмотря на свою близость идеям «консервативной революции», назвал своего соотечественника, ставшего в момент самым знаменитым немецким мыслителем, «пораженцем рода человеческого»1. Неожиданно русские эмигранты из русла шпенглеровской книги вывели целое течение — евразийство, которое как бы получило немецкую санкцию, ибо немец объявил о закате (даже гибели) Запада. Хотя Шпенглер противопоставил идею истории идее природы, евразийцев это не смутило. «Мир как история, понятый, наблюденный и построенный на основании его противоположности, — писал немецкий мыслитель, — мира как природы, — вот новый аспект бытия, которого до настоящего времени никогда не применяли, который смутно ощущали, часто угадывали, но не решались проводить»2. Но все острие шпенглеровской критики было направлено против идеи западоцентризма. Это и прельстило евразийцев.

В 1920 году как бы независимо от книги Шпенглера «возник, — как писал Степун, — таинственный слух» в Москве, что Н. Трубецкой выпустил «небольшую, но очень содержательную работу» «Европа и человечество». Трубецкой уверял, что книгу Шпенглера не знал, хотя с 1918-го по 1920 год вышло 32 издания 1 тома «Der Untergang des Abendlandes». Степун говорит о сочинении Трубецкого лишь в контексте книги Шпенглера, при этом замечая, что, слушая рассказ молодого ученого о работе Трубецкого, ловил себя на мысли, что не вполне доверяет ему3. Впрочем, если говорить о дальнейшем, евразийцев он категорически не принимал, ставя евразийство в один ряд с большевизмом и нацизмом.

Согласившись с многими соображениями Шпенглера, евразийцы вместе с тем взглянули на Европу и на «мир истории» с точки зрения «мира природы», противопоставив «логику пространства» «логике времени»: все исторические изменения, по их мнению, ничего не определяют, определяет все «месторазвитие», бог данного места, идея вполне языческая. Уже позднее П. Тиллих писал очень жестко о подобных поворотах мысли: «Язычество можно определить как возвышение конкретного пространства на уровень предельной ценности и достоинства. В языческих религиях есть бог, власть которого ограничивается строго установленным местом <…> Лишь когда один Бог — исключительно Бог, безусловный и не ограниченный ни чем иным, кроме Себя Самого, только тогда мы имеем дело с истинным монотеизмом, и только тогда разрушается власть пространства над временем»4. Но для евразийцев в их понимании мира было важно, что большевики восстановили и снова соединили в некое целое бывшее пространство монгольской орды. Это вроде бы подтверждало их интуиции о месторазвитии. Впрочем, еще в начале 1920-х Бердяев не случайно задавал вопрос: «Но существует ли история у самого Шпенглера, у него, для которого мир есть прежде всего история, а не природа? Я думаю, что для Шпенглера не существует история и для него невозможна философии истории <…> Историческая судьба, судьба культуры существует для Шпенглера лишь в том смысле, в каком существует судьба цветка»5. Если так, то основания для такого вычитывания аисторического начала в его книге у евразийцев были. Ход, характерный для русской ментальности. Так же в этот момент русские социалисты подтверждали свои злодеяния ссылкой на немецкий марксизм.

Короче, русские вновь открыли некую истину в немецких теоретических построениях. Но — не столь восторженные, как евразийцы, — отечественные религиозные философы приняли трактат Шпенглера с осторожностью. Если так можно сказать, — с восторженной осторожностью. Даже Степун, внесший книгу Шпенглера в пространство русской культуры, не стал исключением.

«Я неожиданно получил из Германии первый том «Заката Европы»», — вспоминал Степун:

Бердяев предложил мне прочесть о нем доклад на публичном заседании Религиозно-философской академии. Я с радостью согласился и с чувством пещерного жителя, к которому через узкую щель чудом проник утренний свет, принялся за изучение объемистого тома. Волнение, с которым я работал над Шпенглером в своем деревенском кабинете, и поныне каждый раз оживает во мне, как только я открываю «Закат Европы» <…> Обдумывая доклад, я медленно ходил по саду и подолгу просиживал на скамейке в конце парка <…> Неужели, — спрашивал я себя, — Шпенглер действительно прав, неужели к Европе и впрямь приближается смертный час? Но если так, то кто спасет Россию? Вместе с болью о России (повсюду горели имения, со злобой изничтожался сельскохозяйственный инвентарь, бессмысленно вырезывался племенной скот и растаскивались на топливо и цыгарки бесценные библиотеки) — росла в душе и тоска по Европе. Самый вид, самый запах полученной из вражеской Германии книги волновал каким-то почти поэтическим волнением6.

Прочитанные Степуном доклады инициировали интерес к книге немецкого мыслителя. Надо к этому добавить, что, по справедливому замечанию современной исследовательницы, «сама идея заката Европы для русской мысли традиционно несла в себе множество самых противоречивых мировоззренческих и идеологических значений, связанных со сложным отношением к Западу. Вольно или невольно Шпенглер затронул одну из самых чувствительных струн русской души, тайно мечтавшей, как писал Мандельштам, о «прекращении истории в западном значении слова»»7.

Но первое знакомство с текстом Шпенглера русской публики все же состоялось после лекций Степуна и сборника, им подготовленного, — «Освальд Шпенглер и Закат Европы», в котором были опубликованы четыре статьи: «Освальд Шпенглер и Закат Европы» Федора Степуна, «Кризис Западной культуры» Семена Франка, «Предсмертные мысли Фауста» Николая Бердяева и «Непреодоленный рационализм» Якова Букшпана. Поэтому прежде всего знакомство со Шпенглером шло через этот вполне культуртрегерский сборник.

Статья Степуна, открывавшая сборник, начиналась словами:

Книга Шпенглера — не просто книга: не та штампованная форма, в которую ученые последних десятилетий привыкли сносить свои мертвые знания. Она создание если и не великого художника, то все же большого артиста. Образ совершенной книги Ницше иной раз как бы проносится над ее строками. В ней все, как требовал величайший писатель Германии, «лично пережито и выстрадано» <…> Книга Шпенглера творение — следовательно, организм — следовательно, живое лицо. Выражение ее лица — выражение страдания8.

Далее с уважением, но жестко русские мыслители доказывали, что говорить о гибели Запада пока не приходится, даже о гибели России не стоит думать.

Степун вспоминал: «Нет, — возражал я мысленно Шпенглеру, — подлинная, то есть христиански-гуманитарная культура Европы не погибнет, не погибнет уже потому, что, знаю, не погибнет та Россия, которая, по словам Герцена, на властный призыв Петра к европеизации уже через сто лет ответила гениальным явлением Пушкина. Самый факт быстрого расцвета русской культуры 19-го века, в результате встречи России с Западом в годы Отечественной войны, представлялся мне неопровержимым доказательством таящейся в Европе жизни <…> Даже и большевизм не подрывал моего оптимизма, так как казался не столько русскою формою того рационального марксистского социализма, в котором Шпенглер усматривал симптом гибели Европы, сколько скифским пожарищем, в котором сгорал не семенной запас европейской культуры, а лишь отмолоченная солома буржуазно-социалистической идеологии»9. И далее, может, самое принципиально важное: «Не верил я в неизбежную гибель Европы еще и потому, что ощущал историю не царством неизбежных законов, а миром свободы, греха и подвига»10.

Похоже, что В. Ленин, сделавший книгу о Шпенглере отправной точкой для высылки в 1922 году инакомыслящей интеллигенции из Советской России, о Шпенглере узнал именно из этого сборника.

  1. Манн Томас. Об учении Шпенглера // Манн Томас. Собр. соч. в 10 тт. Т. 9. М.: Художественная литература, 1960. С. 613.[]
  2. Шпенглер Освальд. Закат Европы. Т. 1. Образ и действительность. Новосибирск: Наука, 1993. С. 37.[]
  3. Степун Федор. Бывшее и несбывшееся. В 2-х тт. Т. II. L.: Overseas Publications Interchange Ltd, 1990. С. 275.[]
  4. Тиллих П. Теология культуры // Тиллих П. Избранное: Теология культуры. М.: Юрист, 1995. С. 258.[]
  5. Бердяев Н. А. Предсмертные мысли Фауста // Освальд Шпенглер и Закат Европы. М.: Берег, 1922. С. 61. Кстати, спустя годы, уже в эмиграции, Бердяев общался со Шпенглером, но отозвался о нем весьма нелестно: «Однажды я встретился в Берлине и со Шпенглером, но встреча не произвела на меня впечатления. Внешность его мне показалась очень буржуазной» (Бердяев Н. Самопознание: Опыт философской автобиографии. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2012. С. 291). Это, разумеется, не более чем штрих. Бердяев, как известно, был капризен в общении. Но штрих характерный. От Шпенглера, даже от его внешности, ожидалось нечто необычное.[]
  6. Степун Федор. Бывшее и несбывшееся. В 2 тт. Т. II. С. 275-276.[]
  7. Тиме Г. А. Россия и Германия: философский дискурс в русской литературе XIX-XX веков. СПб.: Нестор-История, 2011. С. 249.[]
  8. Степун Федор. Освальд Шпенглер и Закат Европы // Освальд Шпенглер и Закат Европы. С. 5.[]
  9. Степун Федор. Бывшее и несбывшееся. В 2 тт. Т. II. С. 277. Выделено мной. — В. К. []
  10. Там же.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2013

Цитировать

Кантор, В.К. Русский европеец и закат Европы. Письмо Ф. Степуна – О. Шпеглеру (перевод с немецкого Р. Гергеля, публикация и комментарии В. Кантора) / В.К. Кантор // Вопросы литературы. - 2013 - №2. - C. 364-379
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке