Не пропустите новый номер Подписаться
№2, 2013/Хроники

Русский европеец и закат Европы. Письмо Ф. Степуна – О. Шпеглеру (перевод с немецкого Р. Гергеля, публикация и комментарии В. Кантора)

Публикации. Воспоминания. Сообщения

Владимир КАНТОР

РУССКИЙ ЕВРОПЕЕЦ И ЗАКАТ ЕВРОПЫ

Письмо Ф. Степуна — О. Шпенглеру

Это небольшое письмо Степуна заслуживает серьезного вступления, поскольку за ним стоит целая история — биографическая, мыслительная, политическая.

Явление Шпенглера было неожиданностью, как и многое в ХХ веке. Невероятные технические открытия: радио, телефон, самолет, динамит; немыслимые ранее события: экспедиция на Северный полюс, мировая война, удушающие газы, русская революция, миллионная эмиграция в Европу иностранцев… Книга Шпенглера «Закат Европы» попала в этот фантастический ряд. Книга его была кем-то встречена с восторгом, кем-то с ужасом; во всяком случае, интеллектуальной части европейцев показалось, что она разъясняет многое непонятное, вдруг проявившееся в европейской истории. Ощущение конца Европы — точнее, конца Запада — чувствовали многие. Ведь конец Европы для многих европоцентристов — это конец развития человечества. Скажем, В. Соловьев в своих «Трех разговорах» писал именно об этом. Т. Манн, прочитав книгу Шпенглера, несмотря на свою близость идеям «консервативной революции», назвал своего соотечественника, ставшего в момент самым знаменитым немецким мыслителем, «пораженцем рода человеческого»[1]. Неожиданно русские эмигранты из русла шпенглеровской книги вывели целое течение — евразийство, которое как бы получило немецкую санкцию, ибо немец объявил о закате (даже гибели) Запада. Хотя Шпенглер противопоставил идею истории идее природы, евразийцев это не смутило. «Мир как история, понятый, наблюденный и построенный на основании его противоположности, — писал немецкий мыслитель, — мира как природы, — вот новый аспект бытия, которого до настоящего времени никогда не применяли, который смутно ощущали, часто угадывали, но не решались проводить»[2]. Но все острие шпенглеровской критики было направлено против идеи западоцентризма. Это и прельстило евразийцев.

В 1920 году как бы независимо от книги Шпенглера «возник, — как писал Степун, — таинственный слух» в Москве, что Н. Трубецкой выпустил «небольшую, но очень содержательную работу» «Европа и человечество». Трубецкой уверял, что книгу Шпенглера не знал, хотя с 1918-го по 1920 год вышло 32 издания 1 тома «Der Untergang des Abendlandes». Степун говорит о сочинении Трубецкого лишь в контексте книги Шпенглера, при этом замечая, что, слушая рассказ молодого ученого о работе Трубецкого, ловил себя на мысли, что не вполне доверяет ему[3]. Впрочем, если говорить о дальнейшем, евразийцев он категорически не принимал, ставя евразийство в один ряд с большевизмом и нацизмом.

Согласившись с многими соображениями Шпенглера, евразийцы вместе с тем взглянули на Европу и на «мир истории» с точки зрения «мира природы», противопоставив «логику пространства» «логике времени»: все исторические изменения, по их мнению, ничего не определяют, определяет все «месторазвитие», бог данного места, идея вполне языческая. Уже позднее П. Тиллих писал очень жестко о подобных поворотах мысли: «Язычество можно определить как возвышение конкретного пространства на уровень предельной ценности и достоинства. В языческих религиях есть бог, власть которого ограничивается строго установленным местом <...> Лишь когда один Бог — исключительно Бог, безусловный и не ограниченный ни чем иным, кроме Себя Самого, только тогда мы имеем дело с истинным монотеизмом, и только тогда разрушается власть пространства над временем»[4]. Но для евразийцев в их понимании мира было важно, что большевики восстановили и снова соединили в некое целое бывшее пространство монгольской орды. Это вроде бы подтверждало их интуиции о месторазвитии. Впрочем, еще в начале 1920-х Бердяев не случайно задавал вопрос: «Но существует ли история у самого Шпенглера, у него, для которого мир есть прежде всего история, а не природа? Я думаю, что для Шпенглера не существует история и для него невозможна философии истории <...> Историческая судьба, судьба культуры существует для Шпенглера лишь в том смысле, в каком существует судьба цветка»[5]. Если так, то основания для такого вычитывания аисторического начала в его книге у евразийцев были. Ход, характерный для русской ментальности. Так же в этот момент русские социалисты подтверждали свои злодеяния ссылкой на немецкий марксизм.

Короче, русские вновь открыли некую истину в немецких теоретических построениях. Но — не столь восторженные, как евразийцы, — отечественные религиозные философы приняли трактат Шпенглера с осторожностью. Если так можно сказать, — с восторженной осторожностью. Даже Степун, внесший книгу Шпенглера в пространство русской культуры, не стал исключением.

«Я неожиданно получил из Германии первый том «Заката Европы»», — вспоминал Степун:

Бердяев предложил мне прочесть о нем доклад на публичном заседании Религиозно-философской академии. Я с радостью согласился и с чувством пещерного жителя, к которому через узкую щель чудом проник утренний свет, принялся за изучение объемистого тома. Волнение, с которым я работал над Шпенглером в своем деревенском кабинете, и поныне каждый раз оживает во мне, как только я открываю «Закат Европы» <...> Обдумывая доклад, я медленно ходил по саду и подолгу просиживал на скамейке в конце парка <...> Неужели, — спрашивал я себя, — Шпенглер действительно прав, неужели к Европе и впрямь приближается смертный час? Но если так, то кто спасет Россию? Вместе с болью о России (повсюду горели имения, со злобой изничтожался сельскохозяйственный инвентарь, бессмысленно вырезывался племенной скот и растаскивались на топливо и цыгарки бесценные библиотеки) — росла в душе и тоска по Европе. Самый вид, самый запах полученной из вражеской Германии книги волновал каким-то почти поэтическим волнением[6].

Прочитанные Степуном доклады инициировали интерес к книге немецкого мыслителя. Надо к этому добавить, что, по справедливому замечанию современной исследовательницы, «сама идея заката Европы для русской мысли традиционно несла в себе множество самых противоречивых мировоззренческих и идеологических значений, связанных со сложным отношением к Западу. Вольно или невольно Шпенглер затронул одну из самых чувствительных струн русской души, тайно мечтавшей, как писал Мандельштам, о «прекращении истории в западном значении слова»»[7].

Но первое знакомство с текстом Шпенглера русской публики все же состоялось после лекций Степуна и сборника, им подготовленного, — «Освальд Шпенглер и Закат Европы», в котором были опубликованы четыре статьи: «Освальд Шпенглер и Закат Европы» Федора Степуна, «Кризис Западной культуры» Семена Франка, «Предсмертные мысли Фауста» Николая Бердяева и «Непреодоленный рационализм» Якова Букшпана. Поэтому прежде всего знакомство со Шпенглером шло через этот вполне культуртрегерский сборник.

Статья Степуна, открывавшая сборник, начиналась словами:

Книга Шпенглера — не просто книга: не та штампованная форма, в которую ученые последних десятилетий привыкли сносить свои мертвые знания. Она создание если и не великого художника, то все же большого артиста. Образ совершенной книги Ницше иной раз как бы проносится над ее строками. В ней все, как требовал величайший писатель Германии, «лично пережито и выстрадано» <...> Книга Шпенглера творение — следовательно, организм — следовательно, живое лицо.

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №2, 2013

Цитировать

Кантор, В.К. Русский европеец и закат Европы. Письмо Ф. Степуна – О. Шпеглеру (перевод с немецкого Р. Гергеля, публикация и комментарии В. Кантора) / В.К. Кантор // Вопросы литературы. - 2013 - №2. - C. 364-379
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке