Репрезентация советской государственности в романе М. Елизарова «Мультики»

Роман «Мультики» был написан М. Елизаровым и выпущен в издательстве АСТ в 2010 году, а в 2011-м стал финалистом премии «Национальный бестселлер». В центре внимания — история взросления подростка Германа Рымбаева в период перестройки и раннее постсоветское время. Герман с семьей переезжает из светлого и счастливого Краснославска в безымянный город N, где и начинаются злоключения героя. Такое резкое смещение повествовательных коннотаций является маркером смены не только места жительства одной семьи, но и политического курса всего государства.

За счет включения в текст амбивалентности, тотальной эклектики и аллюзивности роман предстает рецептивной головоломкой, в которой мы постараемся распознать и проанализировать особенности репрезентации советской государственности.

Амбивалентность как конструктив

Я человек, который вырос в воцерковленной семье, но каким-то образом совершенно выпал из ортодоксального православия. И в этом новом образовавшемся вокруг меня мире я все равно убедился, что у меня есть некий ангел-хранитель. Именно элемент советского и есть тот защитный амулет, который помогает мне правильно себя ощущать. Это — как некое тайное каббалистическое знание, заклинание, которое я вытащил явно не из этого мира. Как в смешных фильмах про ниндзя, где мальчик попадает к старику, которого кто-то когда-то чему-то учил. Потом, когда мальчик вдруг оказывается в новом, «американском» мире, он понимает, что он — сильнее многих. Он — боец. У него есть некие знания. Вот такое ощущение осталось у меня от всего советского [Елизаров 2007], —

так Елизаров в одном из интервью характеризует свое мистическое видение советской идеи как защитного амулета и комплекса уникальных знаний, способных защитить человека в новом антисоциалистическом мире.

Образ Советского Союза в «Мультиках» репрезентирован в двух сюжетных планах: при описании родного города героя (идеальный социалистический проект, охвативший все положительные черты бытия) и при изображении комнаты милиции, вобравшей в себя черты советского проекта воспитания, гиперболизированного и доведенного до абсурда.

Напомним еще раз, что главный герой романа, Герман Рымбаев, переезжает из светлого и любимого маленького Краснославска (что даже лексически отсылает к образу СССР) в серый и чужой промышленный городок без названия: так символическая семантическая пустота рифмуется с переходом в жизнь нестабильных 1990-х.

Воспоминания Германа об «уютном маленьком Красно­славске» полны счастья и спокойствия: «с утра до вечера мы гоняли мяч на школьном стадионе, а затем всей компанией шли купаться на озеро», школьные и дворовые товарищи казались «самыми замечательными и верными, точно из фильмов про пионерскую дружбу».

Топографическая и символическая оппозиция «Краснославск — город N» иллюстрирует в тексте уход СССР к чему-то безымянному и априори жуткому, разрушающему семьи и жизни людей. Картины идеалистического быта вытесняются жизнью с противоположными советским ценностями — так, досуг банды, в которой состоит Герман, после рабоче-разбойного дня заключается в просмотре фильмов ужасов и порнографии в видеосалоне, употреблении алкогольных напитков и азартных играх:

Водки было мало, до этого мы оббегали весь район, но смогли затариться только «Горькой стрелецкой настойкой» — пойлом в тридцать пять оборотов, на поверку оказавшимися злее сорока водочных <…>

Мы небольшой компанией пришли на Фредди Крюгера II. В тот вечер я с Боней и Тошей — Малой, Подлый и Нервный — удачно стрельнули денег и решили посмотреть ужасы.

Сам процесс вымогательства описан в тексте при помощи пародии на советские лозунги:

Куля и Лысый называли Свету и Аню ударницами порнографического труда, шутили, что наши бригады устроят социалистическое соревнование, возьмут новые обязательства и перевыполнят план (курсив мой. — Я. Я.).

Советская идиллия в данной части романа становится объектом глумления и пародии:

…громко слушали «Машину времени», подпевали, танцевали, дурачились под советскую эстраду, орали как сумасшедшие: «А-а-а-ппп! И тигры Боярского съели! А-а-а-ппп! И струны из жопы торчат!»

Вырывает Германа из порочного апокалиптического круга постсоветских мировоззренческих установок попадание в детскую комнату милиции № 7. Сама художественная организация текста претерпевает слом при переходе от первой части романа ко второй: реалистический дискурс сменяется сюрреалистическим.

В комнате милиции Герман оказывается за жесткое вымогательство денег при показе прохожим «мультиков». Отметим, что само понятие «мультики» воплощается в трех значениях, реализующихся в двух частях романа: до исправительного учреждения и после. Вначале «мультики» представлены как изощренный преступный проект по вымогательству денег, в реформатории «мультики» — действительно мультипликация, использующаяся в целях перевоспитания Германа… А в финале романа «мультики» — галлюцинации у главного героя как результат «перевоспитательной» работы, которая имеет довольно противоречивый характер. Эпилептический ли это припадок либо инфернальная советская метка от комнаты милиции, напоминающая Герману о своей реальности и подсознательно влияющая на сценарий его жизни? В любом случае изначально Герман являлся «контролирующим субъектом» мультиков, тогда как в конце истории уже мультики властвуют над персонажем, что символически указывает читателю на поэтапную потерю героем контроля над собственной жизнью.

Интересны в «Мультиках» амбивалентные фигуры воспитателей в хтоническом пространстве комнаты милиции. Инфернальные сотрудники предстают карикатурами на советских педагогов, что является иллюстрацией доведенной до парадокса идеи перевоспитания советского подростка и — в целом — советской идеологии. Так, к примеру, задерживают Германа сотрудники Усы Подковой и Сухомлинов, в портретах и говорящих фамилиях которых очевидна пародия на знаменитых советских педагогов А. Макаренко (с характерной и узнаваемой формой усов) и В. Сухомлинского.

Фигуры воспитателей представляют собой дихотомию реального и гиперболизированного образов идеального советского преподавателя, помещенного в постмодернистские декорации жестокости и абсурда. При задержании Герман показательно обращается к сотруднику милиции следующим образом:

Товарищ страшный, ой, я хотел сказать — старший лейтенант! — кривлялся я.