Пушкин, прочитанный на «встречном течении»

— Вера Кимовна, поздравляю с выходом пушкинской монографии, совпавшим с пушкинским 225-летием! Книга безусловно новаторская, что и отражено в аннотации: «Предлагаемая читателю книга новаторская не только по своей теоретической глубине и опоре на очень разные, но органично объединенные теоретические посылки, в ней также представлена точная реконструкция жанра по А. Н. Веселовскому, развитие его теории и приложение ее к анализу текста и к трактовкам истории героев как истории жанров. Прикладная часть концепции Веселовского впервые стала предметом анализа художественного произведения». Отсюда первый вопрос. Почему именно Веселовский? Что натолкнуло на идею рассмотрения пушкинских текстов «сквозь призму Веселовского»?

— Спасибо за поздравления и за этот вопрос! Обращение к А. Веселовскому в процессе размышления над пушкинским текстом стало для меня самой неожиданностью. Не полной, конечно, поскольку ранее я занималась наследием Веселовского, но на чисто теоретическом уровне, не задаваясь вопросом о том, как это может обогатить метод анализа на примере конкретного текста. Помог Пушкин.

— Это как?

— В прямом смысле. Произошло это во время работы над главой о «Евгении Онегине», расцененном современниками как произведение подражательное. «Форма принадлежит Байрону, тон тоже», — писал, например, Баратынский Киреевскому. Парадигма «Онегин — Чайльд-Гарольд» в ее различных вариациях перекочевала во все последующие исследования романа в стихах. Но модифицированием ли байроновского сюжета на русской почве занимался Пушкин? Этот вопрос особо остро встал в часы раздумий над концепцией «встречного течения» Веселовского, полностью захватившей меня глубиной и масштабностью понимания природы заимствования. В рецензии «Фракийские элегии. Стихотворения Виктора Теплякова. 1836» Пушкин, в частности, подчеркнул, что подражание в основе своей есть «желание изучить свой образец и дать ему вторичную жизнь» [Пушкин 1962a: 287]. Веселовский, процитировав эту мысль, заменил в дальнейшем термин «подражание» на «заимствование», подчеркнув, что «заимствование <…> предполагает в воспринимающем не пустое место, а встречные течения, сходное направление мышления, аналогические образы фантазии» [Веселовский 1889: 116]. В «Сочинениях и переводах в стихах Павла Катенина» Пушкин также проводит различие между подражанием и творческим развитием «образца», обращаясь к критерию «энергетической красоты». Как видим, сходство мышления обоих налицо. Проанализировав эти высказывания и приложив их к пушкинскому тексту, я пришла к выводу, что «Онегин» не заимствование байроновского произведения, а его главный герой не перепев Гарольда. Перед Пушкиным стояли другие задачи. Он хотел показать процесс движения русской литературы от восхищения западным романом до поиска своего, неповторимого лица.