Не пропустите новый номер Подписаться
№11, 1988/Теория и проблематика

Проблемы «письма» и литературы в концепции Р. Барта

Творчество французского критика и литературоведа Р. Барта (1915 – 1980), как известно, вызывало в 60-е и 70-е годы острые споры. Причиной служило то, что взгляды Барта были трудно уловимыми, «плавающими», или, говоря его словами, «атопическими», то есть лишенными вполне определенного места в пестром калейдоскопе современных западных теорий и течений. Молено сказать, что в идейном плане он являл собой конкретное воплощение западного плюрализма, охватывающего чуть ли не все известные на сегодня концепции – от марксизма до дзэн-буддизма. В то же время многие его идеи и высказывания нередко выглядели вызывающими и шокирующими. Все это порождало глубокие расхождения между исследователями и критиками Барта, нередко приводило к прямо противоположным суждениям и оценкам. Его сторонники видели в нем одного из «отцов» современного структурализма, инициатора новой семиологии, которая «самым плодотворным образом обновила литературную критику во Франции»1. По их мнению, литературная семиотика обязана ему тем, что он, помимо конкретных исследований, «выдвинул фундаментальные направления и идеи о письме и чтении, к которым ни один лингвист, ни один философ, ни один социолог не смогли добавить ничего нового»2.

Его противники отвергали заслуги Барта перед литературой, заявляя, как это делал, в частности, Ж Бреннер, что «Барт становится очень интересным, когда он перестает говорить о литературе»3. Весьма критическим и часто негативным было отношение к бартовским взглядам со стороны лингвистов и семиотиков. Ж. Молино, например, считал, что Барт «оказывает плохую услугу и науке и литературе»4.

В наши дни споры и страсти вокруг Барта улеглись, однако он не канул в забвение и интерес к нему остается большим. Его неопубликованные работы издаются, а уже известные – переиздаются. Труды Барта изданы практически во всех европейских и многих других странах, и он является одним из тех французских авторов, кто прочно удерживает международную известность и влияние. И если интерес к нему стал гораздо более спокойным, он вместе с тем стал более широким. Разумеется, как и раньше, далеко не все склонны относить Барта к «краткому списку имен, занимающих вершину духовной пирамиды Франции»5. Тем не менее сказанные некогда американским критиком С. Зонтаг слова о том, что «Барт является тем, чье творчество, вне всякого сомнения, будет длиться»6, подтверждаются. Автор этих строк получил возможность убедиться в этом во время пребывания в ноябре – декабре прошлого года во Франции, где ему довелось иметь встречи, беседы и контакты с многими представителями современной французской мысли, среди которых были известные у нас К. Леви-Стросс, Ж. Деррида, К. Метц, Ж. Ласко и др. Участники состоявшихся бесед, когда речь заходила о Барте, неизменно признавали сохраняющееся его влияние. И хотя некоторые из них отмечали, что с теоретической точки зрения концепция Барта весьма уязвима, общим мнением было нечто близкое к тому, что «бартовское видение литературы остается активно живым»7.

Другим примером того же рода стала демонстрация по французскому телевидению полнометражного фильма «Мифологии Барта», снятого по книге Барта «Мифологии» и показанного в связи с тридцатилетием ее выхода в свет. Фильм дал почувствовать актуальность, которая, возможно, сегодня даже возросла, бартовских размышлений об искажающем воздействии буржуазной мифологии и идеологии на окружающий мир, о превращении господствующим классом всего исторически преходящего, частного и классово-ограниченного в нечто «естественное», вечное, универсальное и «само собой разумеющееся», о ситуации отчуждения, испытываемой современным человеком в обществе потребления и «массовой культуры» с ее удушающими стандартами, стереотипами и клише, о растущей бездуховности и т. д., хотя сам Барт впоследствии занимал иные позиции, что проявилось, в частности, в его отношении к «массовой культуре», которую он – пусть как неизбежность – в конце концов принял.

Объяснение «живучести» феномена Барта заключается также в том, что он в значительной степени предвосхитил то, что в наши дни получило за рубежом широкое хождение под именем «новая научность», в которой имеется всего понемногу: научной объективности и субъективной произвольности, истории и субъекта, мифа и логоса, верного наблюдения и вольного вымысла, строгих выводов и крайнего релятивизма, истины и иллюзии и т. д. Барт остро чувствовал происходящие изменения и очень часто оказывался у их истоков. Став одним из первых и страстных сторонников структурализма, он первым стал и отходить от него (еще в 1967 г.), положив начало постструктуралистской тенденции, которая утвердилась и стала вполне ощутимой лишь десятилетие спустя. Примерно то же самое произошло с семиотикой и упомянутой «новой научностью». Творчество Барта неразрывно связано с тем, что сделано и делается такими именами, как Ж. Лакан, М. Фуко, Ж. Деррида, Ж. -Ф. Лиотар и другими, во многом определяющими сегодня духовную атмосферу не только Франции, но и за ее пределами. Барта можно рассматривать как своеобразное «введение» в те проблемы, темы, понятия и термины, а также в способы их рассмотрения и стили изложения, которые характерны для современного зарубежного литературоведения и без которых его трудно понять.

У нас творчество Р. Барта в целом освещается достаточно широко. Некоторые его работы переведены8, анализу его взглядов, особенно 60-х годов, посвящена не одна критическая публикация9. Помимо этого многие бартовские идеи в той или иной мере привлекались участниками многочисленных журнальных дискуссий о структурализме10. В меньшей степени, но также исследовались бартовские воззрения 70-х годов. Интересный анализ работы Барта «С/З» (1970) дает Н. Ржевская11.

Основные положения ключевой бартовской статьи «От произведения к тексту» (1971)12 рассматривались недавно в «Вопросах литературы» на «круглом столе» по проблемам теории (см. 1987, N 12). Более поздние взгляды Барта также нашли отражение в нескольких публикациях того же журнала, в частности в статье М. Эпштейна «Критика в конфликте с творчеством» (1975, N 2), в статье Л. Андреева о французской литературе 70-х годов (1980, N 12) и некоторых других.

Однако, учитывая, что обобщающей, монографической работы о нем у нас не было, еще одно обращение к Барту, думается, вполне оправдано. Тем более что центральное бартовское понятие «письмо» не получило достаточного освещения, не было рассмотрено в его развитии. Отсюда наша попытка в какой-то степени восполнить этот пробел.

Сегодня практически все основные работы Барта уже увидели свет (последняя его книга «Инциденты» вышла в прошлом году), а ранее опубликованные, но разбросанные по многочисленным периодическим изданиям, сведены в сборники. Но даже в этих условиях, если иметь в виду специфическую эссеистскую «размытость» концепции интересующего нас автора, осуществить нашу задачу очень трудно. Тем не менее многие существенные моменты творчества французского литературоведа и критика вполне поддаются уяснению и обобщению.

Подход и решение Бартом проблем литературы в главном и существенном определяются его концепцией языка.

Барт рассматривает язык в качестве фундаментального и определяющего измерения всей реальной действительности. Он отталкивается от средневековой ситуации, когда язык и природа воспринимались как равноправные и равновеликие сферы бытия. Более того, он намерен пересмотреть эту ситуацию в пользу языка и отдать ему полный приоритет, полагая, что существование мира вне языка следует считать по меньшей мере проблематичным: «мир всегда является уже написанным»13. В еще большей степени он распространяет это на общество и культуру. Современное общество представляется французскому исследователю как никогда раньше цивилизацией языка, речи и письма, где все предметы не только выполняют ту или иную функцию, но и становятся значащими, символическими системами, каковыми их делает язык, вне которого нет ничего: «язык – повсюду, все есть язык»14. Бартовская концепция литературы в значительной мере также обусловлена его идеологическими взглядами. В 50-е и отчасти в 60-е годы Барт занимает антибуржуазные, леворадикальные позиции, выражает резко критическое отношение к буржуазной идеологии и культуре, что наиболее ярко проявилось в его работе «Мифологии». В духе всего структурно-семиотического движения, хотя и не так агрессивно, как, допустим, Фуко, он выступает против гуманизма, что непосредственно сказалось в его нигилизме по отношению к писателю как автору своих творений, активному началу, субъекту творческого процесса. Позднее, в 70-е годы, Барт переходит на умеренные позиции традиционного либерализма, сохраняя свое неприятие буржуазной культуры и идеологии. Однако и в этой области он остается верен себе. Его радикализм по существу и здесь замыкается на язык, в котором он усматривает главный источник всякой власти, всякого господства и насилия. Изменить язык для него -• значит изменить общество. Радикальное преобразование буржуазной действительности, особенно культуры и идеологии, Барт сводит к «революции в собственности на символические системы». Отсюда авангардистская литература объявляется им революционной. Все социально-классовые проблемы он рассматривает через категории языка, лингвистики и семиотики. Именно так интерпретирует он известные выступления французских студентов в мае 1968 года, считая, что основным вопросом в этих событиях было не «взятие Бастилии», а «взятие речи». Так что, хотя Барт решительно против всякого детерминизма, его концепцию языка вполне можно определить как языковой детерминизм. Вместе с другими участниками структурно-семиотического движения (Леви-Стросс, Фуко, Фай, телькелисты) он отдает явное предпочтение словам, а не вещам.

Из сказанного уже ясно, каким будет подход Барта к литературе. Если он настаивает на лингвистической природе всех социальных и культурных явлений, то уж в случае с литературой, как говорится, сам бог велел. Все сферы действительности не могут обойтись без языка, однако, замечает Барт, «исповедуют» язык они по-разному. Внелитературные виды человеческой деятельности, например наука, хотя и не могут обойтись без языка, смотрят на него потребительски, подходят к нему инструментально, используя его для достижения своих целей. Что же касается литературы, особенно современной, под которой французский критик имеет в виду экспериментальную и авангардистскую, которая «порвала с классицизмом и гуманизмом», то в ней «язык больше не может быть удобным инструментом или роскошным украшением социальной, эмоциональной или поэтической «реальности», которая предшествует ему и которую ему надлежит выражать согласно неким правилам стиля: «язык есть бытие литературы, сам мир ее»15. Только литература целиком и полностью существует «в языке», только она берет на себя «полную ответственность за язык», только в ней он чувствует себя как у себя дома. Поэтому литература, подобно лингвистике, должна быть наукой о «человеческой речи», а не о «человеческом сердце» – как это было раньше; главными ее проблемами должны быть фундаментальные проблемы языка, а не проблемы прекрасного, стиля, выразительности и т. п. «Роль литературы, – пишет Барт, – состоит в том, чтобы активно представлять суверенитет языка»16. Отношения литературы с языком он рассматривает через выдвигаемое им понятие «письмо».

«Письмо» в исследованиях Барта является фундаментальным, базисным понятием. Оно заключает в себе ядро его концепции литературы. Уже в первой своей большой работе – «Нулевой степени письма» (1953) – Барт подчеркивает, что «письмо» составляет «главную проблему литературы», «центр литературной проблематики». В последующих работах он не раз повторяет мысль о том, что предметом его забот и интересов «всецело является письмо». Через него он практически рассматривает всю проблематику литературы, включая проблемы писателя и творчества, читателя и чтения, критики и литературоведения и т. д. «Вся литература, – настаивает Барт, – заключается в акте писать, а не в акте «мыслить», «живописать», «рассказывать», «чувствовать»17.

Первоначально Барт определяет «письмо» как «формальную реальность», образующую «третье измерение формы».

  1. G. de Mallac, M. Eberbach, Barthes, P., 1971, p. 10.[]
  2. J. Rey-Debove, Roland Barthes, ou I’йtique du sens. – «Semiotica», 1980, N 1 – 2, p. 9.[]
  3. »Nouvelles Litteraires», 1980, N 2731, n. 21.[]
  4. J. Molino, Sur la methode de Roland Barthes. – «La linguistique», 1969, N 2, p. 154.[]
  5. T. Todorov, Le dernier Barthes. – «Poetique», 1981, N 47, p. 322.[]
  6. S. Sontag, L’ecriture mкme. A propos de Barthes, P., 1982, p. 9.[]
  7. V. Jouve, La litterature selon Roland Barthes, P., 1986, p. 105.[]
  8. См.: Р. Барт, Основы семиологии. – В кн.: «Структурализм: «за» и «против», М., 1975; он же, Нулевая степень письма. – В кн.: «Семиотика», М., 1983; он же, Третий смысл. – В кн.: «Строение фильма», М., 1984.[]
  9. См., например: Н. Ржевская, Неоформалистические тенденции в современной французской критике (Группа «Тель кель»). – В кн.: «Неоавангардистские течения в зарубежной литературе», М., 1972; Н. С. Автономова, Философские проблемы структурного анализа в гуманитарных науках, М., 1977; В. Ю. Борев, Поэтика Расина и ее структурный анализ Роланом Бартом. – «Труды Самаркандского университета», 1973, вып. 238.[]
  10. См., например, дискуссию в журнале «Вопросы литературы», 1965, N 6; 1967, N 1 и 10; 1969, N 2; 1970, N 6.[]
  11. См.: Н. Ф. Ржевская, О целях и границах структурного анализа классического текста («С/3» Ролана Барта). – В кн.: «Методология современного литературоведения», М., 1978.[]
  12. С ее переводом, выполненным по изданию: Roland Barthes, Le bruissement de la langue, P., 1934, – читатель может ознакомиться в этом же номере журнала.[]
  13. R. Barthes, Sollers йcrivain, P., 1979, p. 51.[]
  14. R. Barthes, Le grain de la voix, P., 1981, p. 145, 153.[]
  15. R. Barthes, Le bruissement de la langue, p. 23.[]
  16. Ibidem, p. 20.[]
  17. Ibidem, p. 14.[]

Цитировать

Силичев, Д. Проблемы «письма» и литературы в концепции Р. Барта / Д. Силичев // Вопросы литературы. - 1988 - №11. - C. 105-124
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке