Не пропустите новый номер Подписаться
№5, 2017/В творческой мастерской

Прекрасное есть жизнь, или Что такое разумный эгоизм. Беседу вела А. Маглий

Владимир Карлович КАНТОР, русский писатель, доктор философских наук, ординарный профессор философского факультета Высшей школы экономики, заведующий Международной лабораторией русско-европейского интеллектуального диалога (НИУ ВШЭ), член Союза писателей России, член редколлегии журнала «Вопросы философии». Автор более 700 работ — научных исследований по истории русской литературы и философии: «Русская эстетика второй половины XIX столетия и общественная борьба» (1978), «»Братья Карамазовы» Ф. Достоевского» (1983), «В поисках личности: опыт русской классики» (1994), «Русская классика, или Бытие России» (2005) и др. Email: vlkantor@mail.ru.

Анна Дмитриевна МАГЛИЙ, филолог, кандидат филологических наук. Сфера научных интересов — мировая литература конца XX — начала XXI веков, литературоведение, критика. Автор ряда статей о современном литературном процессе. Email: anna.litera.magliy@mail.ru.

— Владимир Карлович, что побудило вас заняться исследованием жизни и творчества именно Чернышевского, а не Герцена или Добролюбова?

— Вопрос очень естественный, но немножко для меня неожиданный. Дело в том, что я и о Герцене писал, и о Добролюбове — статьи, они отчасти вошли в мои книги. Что же до Герцена, то помимо статей я издал два тома его работ[1]. Не могу не добавить, что издание текстов русских мыслителей — мое, если можно так сказать, кредо. Я издал еще тексты Кавелина, Степуна, том текстов русских славянофилов и западников, также был одним из инициаторов и издателей серии «Из истории отечественной философской мысли»[2] (вышло 40 томов). Уверен, что образованный человек в первую очередь должен знать тексты, а исследования — это лишь приправа к собственным размышлениям читателя, ведь исследователь ориентируется прежде всего на читающих людей.

Все это я говорю к тому, чтобы показать, что мое обращение к Чернышевскому не от незнания других мыслителей, а вполне обдуманный, сознательный выбор. Для меня он едва ли не самая репрезентативная фигура русской культуры середины XIX века. В процессе интервью рассчитываю это пояснить.

— В ходе работы над книгой «Срубленное древо жизни» о Чернышевском удалось ли найти новые, ранее неизвестные факты биографии писателя-философа?

— Я смотрел редкие тексты и архивы, но главная задача заключалась в том, чтобы прочитать текст его жизни, избавляясь от мифологической трактовки, которая загубила великого человека. А это требует просто внимательного и подробного чтения, без вчитывания в него других смыслов. Хотя при этом нужен и контекст, то есть знание текстов его современников, мемуаров обширных и случайных заметок, которые порой находишь в местах неожиданных.

Фантастично давление на наше восприятие Чернышевского ленинского понимания, а затем советских ученых, которые тоже писали о нем как о великом человеке, но при этом умудрялись лишить всякой духовности, превратить в атеиста великого страдальца и глубоко верующего человека, лежавшего на смертном одре с Библией в руках. Кстати, за фото (Чернышевский на смертном одре) я благодарен Музею-усадьбе Чернышевского, очень помогавшему мне в сборе архивных документов. Это фото было в советское время запрещено публиковать. Могу немного похвалиться, что я первый человек, представивший его в широкой печати.

О Чернышевском мыслитель вроде бы другой школы Василий Розанов написал: «С самого Петра (I-го) мы не наблюдаем еще натуры, у которой каждый час бы дышал, каждая минута жила и каждый шаг обвеян «заботой об отечестве». Каким образом наш вялый, безжизненный, не знающий где найти «энергий» и «работников» государственный механизм не воспользовался этой «паровой машиной» или, вернее, «электрическим двигателем» — непостижимо» [Розанов: 207-208]. Это отчасти и ответ на ваш вопрос: почему выбран Чернышевский. Я был подростком, когда он заворожил меня своей невероятной энергией. Ведь название книги — это цитата из Розанова: «В одной этой действительно замечательной биографии мы подошли к Древу Жизни: но — взяли да и срубили его» [Розанов: 207-208].

— Есть ли и в чем принципиальные отличия биографий, пишущихся сейчас, от биографий выдающихся лиц Греции и Рима или от биографий, написанных в XIX-XX веках? Зачем, на ваш взгляд, писали биографии в древности? Отличаются ли цели современных биографов, описывающих «жизни замечательных людей»?

— Мне кажется, что Плутарх никем до сих пор не превзойден. Параллельные биографии дают подсвет каждой фигуре. Один раз я попытался подражать этой манере — в статье в «ВЛ», где я на параллелях рассматривал идеи и жизнь Герцена и Чернышевского.

Зачем вообще пишут биографии? Вопрос, на который ответить довольно сложно. В Средневековье, скажем, писали для поучения современников, это были своего рода агиографии. Сегодня причины разные — от тщеславного желания приобщиться к гению до простого рассказа о некоем человеческом событии. Ведь большой человек — это событие, которое мы должны осмыслить, чтобы чувствовать себя в контексте большой истории. Все-таки биография — это и исследование: исследование истории, исследование литературы (если вы пишете о литераторе), философии (если герой философ) и т. д. Проблема в том, чтобы ученое исследование не потеряло героя, живого, со своими бедами и проблемами. Как сказал когда-то Мераб Мамардашвили, от нас зависит, кого мы числим в своих соседях — дворового пьяницу или Платона. Так вот биографический жанр помогает нам найти хороших и достойных соседей. И в этом смысле сегодняшний автор биографии должен в идее приближаться к агиографу.

— Остались ли еще какие-то спорные, «темные места», вызывающие сомнения, или можно сказать, что жизнь Чернышевского реконструирована в своей полноте?

— Не могу сказать, что темных пятен не осталось. Ни одна книга не может охватить все детали жизни, причем жизни необычной. Скажем, не опубликована полностью его переписка с отцом. А отец — фигура важная для Чернышевского. Саратовский протоиерей, сам учивший сына, переписывавшийся с ним по-латыни (как говорят, серебряной латыни — ведь любимым автором Николая Гавриловича из древнеримских писателей был Цицерон). Человек искренне и истово верующий. Интересно, что приезжий епископ назвал Николеньку будущей надеждой русской церкви. Но были и другие высокие контакты. Когда граф Сперанский, бывший семинарист между прочим, предложил отцу Чернышевского место в своей канцелярии, Гаврила Иванович ответил, что его призвание — церковная служба. Он рекомендовал графу своего приятеля, который дослужился до тайного советника. Но эта фигура, видимо, волновала ум Чернышевского. Совсем незадолго до ареста он написал о Сперанском статью «Русский реформатор».

Замечу еще, что из отцовского дома он вынес знание десяти языков, свободно читал на всех европейских языках, но знал еще арабский, персидский и татарский. Не надо забывать, что Саратов — это центр огромного евразийского пространства, где Волга собрала разные народности. И первая (до сих пор не опубликованная) работа Чернышевского о татарских корнях саратовских топонимов. Не забудем еще, что первую студенческую работу он писал у профессора Срезневского, крупнейшего специалиста по древнерусской литературе. И первая опубликованная статья Чернышевского — это «Словарь к Ипатьевской летописи». Разумеется, церковнославянский язык был языком, который он впитал с детства.

— В чем заключался метод быстрого изучения иностранных языков Чернышевского, сокращенно названного вами в книге НГЧ?

— Это совсем просто. Он советовал изучающим язык взять книгу, которая есть на русском и на языке, который ты собираешься изучать. Причем надо брать русскую книгу, которую знаешь наизусть. Скажем, герой романа Кирсанов «по-французски выучился другим манером, по одной книге, без лексикона: Евангелие — книга очень знакомая; вот он достал Новый Завет в женевском переводе, да и прочел его восемь раз; на девятый уже все понимал, — значит, готово». Такой способ он и в письмах знакомым советовал. Отсюда можно еще одно небольшое умозаключение вывести. Человек не будет советовать то, что сам не попробовал. То есть Евангелие он знал наизусть.

— Каково соотношение факта и вымысла в написанной вами биографии Чернышевского, если доля вымысла в ней вообще присутствует?

— Вымысла там, как мне кажется, нет вовсе. Есть нечто обратное — опровержение вымысла и мифа. И это опровержение порой кажется интереснее любого вымысла. Скажем, везде пишут, что отставной офицер и поэт-переводчик Всеволод Костомаров донес на Чернышевского, после чего его посадили. Самое интересное, что доносить было нечего и не о чем. Ни одного противоправительственного деяния ни в поступках, ни в бумагах найти самым тщательным сыщикам не удалось. Костомаров позиционировал себя как радикала, бредил подпольной типографией, был арестован, отправлен на Кавказ, испугался, по дороге с перепугу объявил так называемое «слово и дело», сказал, что откроет правду о Чернышевском. В сочинении этой правды ему способствовал начальник Третьего отделения Александр Львович Потапов, испытывавший к Чернышевскому личную неприязнь. Явно этот журналист думает не по циркуляру, а придраться не к чему.

И вот две линии костомаровской работы по созданию клеветы. Первая — почти детективная: он написал практически роман в духе Эжена Сю, в котором Чернышевский выступал как подпольщик, руководитель боевых групп, у которого тайные склады с преступной литературой и оружием, верные воины, которые поднимутся по первому его сигналу, и т. д. Даже следователи сказали, что чересчур и невероятно, но к делу приобщили. Работала бюрократическая машина. А слухи утвердились, ибо только вариант Игнатия Лойолы мог объяснить его влияние. Интересно, что, опираясь на эти слухи, мой добрый приятель, американский славист, в своих лекциях называл Чернышевского профессором Мориарти — вождем и гением преступного мира из цикла Конан Дойля про Шерлока Холмса. Прочитав мою книгу, кстати, это сравнение он убрал.

Но вторая линия много интереснее и важнее для русской культуры и истории. Костомаров попросил тексты статей Чернышевского и сидел несколько месяцев, выписывая разные невинные фразы и давая им революционное истолкование. Разбор был адресован лично императору. Стоило бы провести внимательное исследование этих инсинуаций. Но в советское время парадоксальным образом принимали трактовку Костомарова. Дело в том, что практически каждый разбор сикофант заканчивал фразой: «Так, Ваше Величество, в подцензурных статьях титулярный советник Чернышевский проповедовал революционное возмущение». Именно эту мысль Костомарова не раз повторял Ленин, отмечая «могучую проповедь Чернышевского, умевшего и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров» [Ленин: 29]. Как видите, вымысла тут не надо. Это просто исторический эпизод, который читается как детектив.

И все же остается под вопросом причина не только ареста, но и дальнейшего безумно жестокого, я бы даже сказал, злого наказания. Как писали русские эмигранты, даже декабристы не подверглись столь суровой каре (те, которых не повесили), а ведь они вышли с оружием свергать царя. Но их поведение было в традиции дворцовых переворотов и было понятно. Поведение Чернышевского было вопреки всем нормам.

— Какие страхи были у правящих кругов Российской империи относительно прогрессивной части интеллигенции? Почему Чернышевский считался вольнодумцем, а его идеи были настолько радикальными в глазах власти?

— Для начала еще раз обозначу позицию Чернышевского по отношению к власти. Студенческие сходки он посещал. Но старался внушить студентам правила осторожности — не из трусости, а показывая бессмысленность лезть на рожон, когда тебе есть что сказать. Существует рассказ об одной из таких сходок.

В декабре 1861 года «Серно-Соловьевич устроил вечер, на котором присутствовали Чернышевский и подлежавшие высылке студенты. На этом вечере кто-то из студентов высказал несколько мыслей, довольно радикального характера. По этому поводу Чернышевский с некоторой горечью заметил: «Эх, господа, господа, — вы точно Бурбоны, которые ничему не научились и ничего не забыли… Ни тюрьма, ни ссылка не научают нас!» На эти слова один из присутствующих сказал, что, может быть, и Николаю Гавриловичу придется познакомиться с Петропавловскою крепостью или со ссылкой. На это Чернышевский с улыбкою ответил, что его никогда не арестуют и не вышлют, потому что он ведет себя вполне осторожно и вздором не занимается…» [Рейнгардт: 382]

Как известно, однако, «нам не дано предугадать…». Но, как говорится, судьба его уже была записана на небесах. Надо понять (и это я подчеркиваю), что выход государства из системы авторитаризма даже к ограниченной свободе вызывает почти параноические действия власти, которая не знает, как управлять обществом в новой структуре. Более всего она боится тех, кто вдруг сумел думать самостоятельно, а не по прописям. И Чернышевский этого не понял, рассчитывая на разумность власти, которая опирается на факты, которая в состоянии оценить позицию человека, внятно обозначившего ее в последней статье перед арестом.

Самое поразительное, что Чернышевского судили и обвиняли в революционности как вождя грядущего бунта, а он всеми силами пытался противостоять бунту. В «Письмах без адреса», написанных в марте 1862 года, он говорит о возможном народном восстании: «Все лица и общественные слои, отдельные от народа, трепещут этой ожидаемой развязки. Не вы одни, а также и мы желали бы избежать ее. Ведь между нами также распространена мысль, что и наши интересы пострадали бы от нее <...> даже <...> интерес просвещения. Мы думаем: народ невежествен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем отказавшимся от его диких привычек. Он не делает никакой разницы между людьми, носящими немецкое платье; с ними со всеми он стал бы поступать одинаково. Он не пощадит и нашей науки, нашей поэзии, наших искусств; он станет уничтожать всю нашу цивилизацию» [Чернышевский: X, 92].

Поразительно, что среди высших чиновников были люди, понимавшие безвинность редактора «Современника». Перед арестом Николая Гавриловича к нему заявился адъютант петербургского генерал-губернатора князя Суворова, который был личным другом императора Александра II. Адъютант посоветовал Николаю Гавриловичу от имени своего начальника уехать за границу; если не уедет, в скором времени будет арестован. «»Да как же я уеду? Хлопот сколько!.. заграничный паспорт… Пожалуй, полиция воспрепятствует выдаче паспорта». — «Уж на этот счет будьте спокойны: мы вам и паспорт привезем, и до самой границы вас проводим, чтобы препятствий вам никаких ни от кого не было». — «Да почему князь так заботится обо мне? Ну, арестуют меня; ему-то что до этого?» — «Если вас арестуют, то уж, значит, сошлют, в сущности, без всякой вины, за ваши статьи, хотя они и пропущены цензурой.

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2017

Литература

Бакунин М. А. Исповедь. СПб.: Азбука-классика, 2010.

Герцен А. И. Эстетика. Критика. Проблемы культуры / Сост., вступ. ст., коммент. В. К. Кантора. М.: Искусство, 1987.

Герцен А. И. Избранные труды / Сост., автор вступ. ст. и коммент. В. К. Кантор. М.: РОССПЕН, 2010.

Кантор В. К. Русский европеец как явление культуры (философско-исторический анализ). М.: РОССПЭН, 2001.

Кантор В. К. Что значил разумный эгоизм Чернышевского в общинной стране? // Вопросы философии. М.: Наука, 2014. № 3. С. 95-104.

Кокосов В. Я. К воспоминаниям о Н. Г. Чернышевском // Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1982. С. 359-363.

Ленин В. И. Гонители земства и Аннибалы либерализма // Ленин В. И. Полн. собр. соч. в 55 тт. Том 5. М.: Издательство политической литературы, 1967. С. 21-72.

Льюис К. С. Просто христианство / Перевод с англ. И. Череватой. М.: Гендальф, 1994.

Письмо Чернышевского Александру II от 20 ноября 1862 г. // Дело Чернышевского: Сборник документов. Саратов: Приволжское кн. изд., 1968. С. 268-269.

Рейнгардт Н. В. Н. Г. Чернышевский (Из воспоминаний и рассказов разных лиц) // Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников. С. 380-397.

Розанов В. В. Уединенное. М.: Правда, 1990.

Скатов Н. Н. Некрасов. М.: Молодая гвардия, 2004.

Стахевич С. Г. Среди политических преступников // Н. Г. Чернышевский: pro et contra. Антология. СПб.: РХГА, 2008. С. 126-191.

Чернышевский Н. Г. Эстетические отношения искусства к действительности // Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. в 15 тт. Т. 2. М.: Гослитиздат, 1949. С. 5-92.

Чернышевский Н. Г. Капитал и труд // Чернышевский Н. Г. Указ. изд. Т. 7. 1950. С. 5-63.

Чернышевский Н. Г. Письма без адреса // Чернышевский Н. Г. Указ. изд. Т. 10. 1951. С. 90-116.

Чернышевский Н. Г. К. Т. Солдатенкову (от 26 дек. 1888) // Чернышевский Н. Г. Указ. изд. Т. 15. 1950. С. 784-794.

Цитировать

Маглий, А.Д. Прекрасное есть жизнь, или Что такое разумный эгоизм. Беседу вела А. Маглий / А.Д. Маглий, В.К. Кантор // Вопросы литературы. - 2017 - №5. - C. 58-82
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке