Овидий: наука изгнанья

Он сделал для римской литературы все, что только можно. В глубине души он понимал, что никто не может сравниться с ним в мастерстве. Все было ему по плечу, но писать стало решительно не о чем. Мир исчерпан. Любовь и ненависть («Любовные элегии», «Наука любви», «Лекарство от любви»), цветистая мифология («Метаморфозы»), время («Фасты») были описаны им. Он даже написал «Героиды», где сумел перевернуть основные сюжеты литературы, рассказав их с точки зрения женщин. Троянская война глазами Брисеиды — кто откажет в оригинальности такому замыслу, но если идти дальше, то получится выморочная поэзия, эксперимент ради эксперимента: война глазами Троянского коня, глазами черепахи, убегающей от Ахилла, глазами песка, который топчут Ахилл и черепаха… Вот она — истинная трагедия поэта: весь мир описан, а сил и слов еще на десяток миров. Так и до смерти недалеко — апоплексический удар от преизбытка крови и мыслей, от преизбытка поэзии.

Гораций, когда пресытился поэзией, решил стать философом, ему по душе было строгое учение стоиков. Овидию же философия была решительно противопоказана, да и не было ничего за душой, кроме поэзии, и никакого пресыщения не было: единственное, чего он желал, — писать: вид латинских слов, не умещенных в элегический дистих или гекзаметр, вызывал у него крайнее раздражение.

И тогда ему, успешному и обожаемому, не приходит ли мысль об изгнании?..

Действительно ли Овидий покинул Рим и окончил свои дни в изгнании, в Томах, на берегу Черного моря, на территории нынешней Румынии?

Так ли нужна Троянская война для того, чтобы появилась «Илиада»? Так ли нужен Понт, чтобы писать с него пронзительные и тоскливые письма?

Или Овидий придумывает себе ссылку, не особенно заботясь о правдоподобии причины и поводов? Пусть там историки гадают: заговор — не заговор, развратные стихи или развратные действия. Автор гонит сюжет, а читатели придумывают для него смыслы. Надо только нарочито затемнить начало истории — так, чтоб впервые показать героя уже собирающим вещи в дорогу. Пора, мой друг, пора!

Поэту, говорившему от имени женщин, нетрудно заговорить от имени изгнанника. Сначала «Тристии», потом — «Письма с Понта»… Книготорговцы с радостью бы согласились участвовать в мистификации. Мистификации, как известно, порождают спрос и стимулируют предложение. Он снова расписался, элегии шли одна за другой, скорбь оказалась не менее продуктивной темой, нежели любовь.

Потом и эта оригинальная тема показалась исчерпанной. И еще он стал замечать, как постепенно, от строки к строке, убывала латынь. И тут ему приходит мысль об исчерпании языка, о его угасании, о том, как торжественная латынь уступает место варварским наречиям. И в самом деле, если поэзия закончена, если все ею сказано, то зачем существовать языку? С точки зрения поэта, это мысль о конце света. И это действительно мысль о конце света:

— Ты слышал, у него уже совсем ум за разум зашел!
— Ты читал его новые стихи?
— Прочтешь их, как же! Нет таких букв, чтобы передать эти звуки.

Пошли какие-то неясные слухи: дескать, он совсем опустился и начал сочинять что-то на варварском языке. На гетском, что ли… Или это он так изображал крики чаек, шум моря.

О причинах изгнания он писал апофатически: не мятеж, не заговор, не распускание слухов, не убийство, не отравление, не подлог. Мол, сами догадаетесь. И люди догадывались. Император Октавиан бесновался.

Римские историки и хотели бы написать об изгнании Овидия, но это была его история, пересказывать которую было бы плагиатом. Пусть сам справляется со своим сюжетом.

Октавиан читает «Тристии» и понимает, что вот оно, то ограничение политической власти, о котором он не думал не гадал. И как ловко проделано! Последние годы жизни принцепса оказались подпорченными, репутация — подмоченной. Ведь не просто так сослали — значит, знал Овидий об императоре и его семейке что-то такое — о каком-то не разврате, но архиразврате. Слухи множились и обогащались пикантными подробностями.

Как бы издеваясь над Октавианом, Овидий называл свою ссылку ошибкой. И Октавиан лихорадочно искал, где именно он, принцепс, ошибся.

Поэзия оказалась сильнее очевидности.