№1, 1972/На темы современности

Оставь герою сердце

Читатель сначала читает книгу, потом делает выводы. Оказывается, можно поступить наоборот. «Интерес к… повести «Неизвестный солдат», – пишет Л. Финк, – возник у меня под впечатлением рецензии А. Бека… Вывод А. Бека…

требует немедленно обратиться к тексту повести, чтобы проверить (курсив всюду мой. – А. Р.)… Это и заставило меня немедленно приняться за чтение повести, тем более что комментарии самого А. Бека и насторожили и встревожили». Вот как, нас читают, чтобы «проверить».

Настороженность и встревоженность – не слишком хорошие помощники для проверки книги. Обязательно почувствуешь «себя обязанным поделиться некоторыми соображениями».

Каковы эти некоторые соображения?

«Огромная общественная опасность, – пишет Л. Финк, – таится в том ситуационном решении проблемы, которое Вы предложили нам… Крош сделал своей соучастники Зою Краюшкину… Они сделали уступку чужим принципам, точнее, чужой беспринципности, а такие уступки, даже самые малейшие, чужды советскому народу, воспитанному в духе ленинизма».

Чьи это чужие принципы, ясно из абзаца, начинающегося словами: «На Западе гибкая совесть буржуазных идеологов…»

В заключение сообщается, что в повести таятся «огромная общественная опасность».

От этой терминологии на меня повеяло днями моей юности.

Поэтому отвечаю.

«Общеизвестно, что сокрытие правды от врага – норма поведения советского человека», – утверждает Л. Финк.

Это неверно. Сокрытие правды не норма и не может быть нормой. Сокрытие правды – исключение. От врага скрываются тайны, секреты, но тайны, секреты – обстоятельства исключительные, они не являются нормой нашей жизни.

Если мы предложим окруженному врагу сдаться во избежание лишнего кровопролития и он сдается – мы сохраним ему жизнь: кровь врага – тоже кровь, слово, данное врагу, – тоже слово. Под честное слово в революцию мы отпускали на свободу царских генералов и министров, мы верили, что честное слово имеет абсолютное значение, мы не считали ложь нормой ни для себя, ни для врага.

«В условиях нашего общества, – пишет далее Л. Финк, – вряд ли типична такая ситуация, при которой выбор в пользу человечности требует отказа от правды».

«Вряд ли типична»! То есть возможна, но не типична. Тогда о чем спор? Разве писатель не имеет права на «не типичную» ситуацию?

Князь Нехлюдов – присяжный заседатель в суде над Катюшей Масловой, которую он в свое время соблазнил и по вине которого она и стала проституткой. Чем типична такая ситуация? Присяжные заседатели, как правило, судят соблазненных ими девушек?

Ситуация, использованная Толстым, кстати, имевшая место в действительности (сюжет А. Ф. Кони), не только не типична, она уникальна, что не помешало ей стать сюжетом реалистического романа.

Разве типична ситуация «Мертвых душ»? Так сплошь и торговали мертвыми душами на Руси во времена крепостного права? Однако на основе такой не типичной ситуации Гоголь создал характеры, типичные и до настоящего времени (например, Собакевич).

Почему же запрещать советским писателям использовать не типичные ситуации?

А потому, возразит критик, что в приведенных примерах нет ситуаций, связанных с сокрытием истины.

Читатели, вероятно, помнят такой эпизод в «Войне и мире». Поручик Телянин украл у Денисова кошелек. Прямодушный Николай Ростов объявил об этом командиру полка. Командир полка ответил, что Ростов лжет.

Ситуация как будто ясная. Поручик Телянин – вор, командир полка – укрыватель, Ростов – честный разоблачитель. Однако так думают не все. Привожу разговор Ростова с штаб-ротмистром Кирстенем:

«- Не думал я этого от вас, – серьезно и строго сказал штаб-ротмистр. – Вы не хотите извиниться, а вы, батюшка, не только перед ним, а перед всем полком, перед всеми нами, вы кругом виноваты… Что теперь делать полковому командиру? Надо отдать под суд офицера и замарать весь полк?.. Так, что ли по-вашему? А по-нашему, не так… Замарать полк вам ничего! – Голос штаб-ротмистра начинал дрожать. – Вы, батюшка, в полку без году неделя; нынче здесь, завтра перешли куда в адъютантики; вам наплевать, что говорить будут: «Между павлоградскими офицерами воры!» А нам не все равно… нам, старикам, как мы выросли, да и умереть, бог даст приведется в полку, так нам честь полка дорога, и Богданыч это знает. Ох, как дорога, батюшка!..

И штаб-ротмистр встал и отвернулся от Ростова.

– Правда, чорт возьми, – закричал, вскакивая, Денисов. – Ну, Ростов, ну!

Ростов, краснея и бледнея, смотрел то на одного, то на другого офицера.

– Нет, господа, нет… вы не думайте… я очень понимаю, вы напрасно обо мне думаете так… я… для меня… я за честь полка… да что? это на деле я покажу, и для меня честь знамени, не, все равно, правда, я виноват!.. – Слезы стояли у него в глазах. – Я виноват, кругом виноват!..

– Вот это так, граф, – поворачиваясь крикнул штаб-ротмистр, ударяя его большою рукою по плечу.

– Я тебе говорю, – закричал Денисов, – он малый славный». Будь при этой сцене Л. Финн, он доказал бы Николаю Ростову, что штаб-ротмистр и Денисов толкают его на «сокрытие истины», и, следовательно, они «вдохновители», и, склоняясь на их доводы, Ростов разделяет «чужие принципы, точнее, чужую беспринципность», и во всем этом таится «огромная общественная опасность».

Все это скажет критик, не употребит он только слова честь.

А надо бы! Нельзя забывать! Со школьной скамьи мы презираем ябед, хотя они обычно ратуют за правду и не желают скрывать истину.

Я помню некоторые школьные повести, где возвеличивались мальчики и девочки, разоблачающие перед учителями шалости своих товарищей. Эти герои и эти книги забыты, и слава богу, – они воспитывали доносчиков.

Если мой больной друг обречен, я могу скрыть от него правду. Чтобы сохранить в нем веру в выздоровление-это нравственно. Чтобы ослабить в нем волю к лечению – безнравственно. Бывают случаи, когда от людей скрывают смерть их близких. И опять – для чего? Чтобы не убить человека таким известием или, скажем, завладеть имуществом умершего? Если работник милиции выдаст уголовному преступнику паспорт на другую фамилию, это наказуется. Но закон охраняет тайну усыновления, разрешает изменить имя, отчество, фамилию, дату и место рождения ребенка, записать усыновителей – родителями. И это не представляет «общественной опасности». И если, положим, для спасения жизни человека надо будет скрыть истину, то я это, вероятно, сделаю, даже если этой «истиной» окажется реплика Л. Финка, – хотя в ней-то как раз и таится «огромная общественная опасность».

Но во всех этих случаях сокрытие правды опять же не норма, а исключение, вызванное исключительными обстоятельствами. Как с врагами, так и с друзьями.

«Возникнет проблема неразрешимая: кто же и на основании чего будет устанавливать, когда можно и нужно прятать или искажать правду?» – утверждает критик.

Цитировать

Рыбаков, А. Оставь герою сердце / А. Рыбаков // Вопросы литературы. - 1972 - №1. - C. 25-32
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке