«Остается солнце…»: художественный мир Ксении Некрасовой

Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать…

Н. Гумилев

Знакомство со стихами Ксении Некрасовой не оставляет читателей равнодушными. Одних они очаровывают с первых строк, у других вызывают недоумение: какая же это поэзия? Показательно, что Н. Асеев назвал ее стихотворения «несделанными стихами», а А. Ахматова говорила, что знает только двух поэтов-женщин: Марину Цветаеву и Ксению Некрасову. Важно заметить, однако, что именно Асеев первым отметил необыкновенный дар Некрасовой и настоял на публикации никому не известной поэтессы в журнале «Огонек» в 1938 году.

Чем же отличаются стихи Некрасовой от многих и многих «сделанных»? Какие свойственны им особенности и черты?

Как это ни парадоксально, говоря о поэтике ее стихотворений, начинать стоит не со слова! В том-то и своеобразие поэзии Некрасовой, что здесь слово остается прежде всего средством изображения. Человек ликующий и горюющий, улыбка матери и смех ребенка, многоцветье утренней зари и шорохи вечернего леса — вот что завораживает в ее как будто бы бесхитростных строчках. Об этом прямо — в стихотворении «Сгущались сумерки в садах…»:

Не надо слов.
Имей большое сердце,
и ты поймешь величие полей,
величие земли.

Игра слов, изощренные языковые приемы — не самые отличительные особенности подобного «письма», ошеломляющего читателя живыми — многоцветными и многозвучными — изображениями человека и природы. Обратим внимание, например, как разнообразно и богато представлена картина звучащего мира. В «звуковом меху» (М. Цветаева) лирики Некрасовой читатель слышит звон раскалываемых поленьев, шуршание травы, вскрик птицы в полусне, звук слетающих снежинок, звенящий благовест мечей, шум строчек в стихах. А еще узнает, как играют в серебряные дудочки младенцы-ангелы в раю, как шебаршат на душе сверчки, и даже видит, как глаза от звуков потеплели.

При этом разнообразии и богатстве звучащего мира заметно, как целомудренно — бережно и осторожно — подходит поэт к его освоению. Звуки заунывные, звуки скрежещущие, хаос какофонии мы встретим только в строчках, воссоздающих военные сцены: там «обезумевшие стекла / со свистом прыгали из рам / и бились в пыль о тротуар, / истерикой стеклянной звеня…»; а «площадь за окном / от взрыва бомб / вздымала волосы столбом» («1941 год»). В художественном мире Некрасовой органично сосуществуют разнообразные успокаивающие, усмиряющие и примиряющие человека с природой и самим собой звуки. Неслучайно так много места в этом мире занимает тишина: молчание плывет в ответ; молча девочка сидит; тихий звон; средь тишайших ресниц; и я сама — торжественность и тишина; в автобусе нашем доверчиво тихо…

Ряд этот можно продолжить.

Тишина чаще всего нарушается шорохами, шуршанием, сопением животного мира или шепотом и шелестом леса и цветов, а в мире человеческих отношений — это звучание берестяного рожка, дудочки или скрипки. В стихах Некрасовой «всякая тварь начинает слагать в звуки восхищение души своей» («Утренний этюд»), а люди поют песни. Пение, музыка, размышления о русской песне становятся и основной темой лирического монолога (стихотворения «Песня», «Песенка», «Музыка», «Мелодия»). В стихотворении «О себе» читаем:

Угодно было солнцу
и земле —
из желтых листьев
и росы
сверчка, поющего стихом,
на свет произвести.

Но, конечно же, поэтический мир Некрасовой в первую очередь — видим, наблюдаем, созерцаем. Нередко лирический текст Некрасовой выстраивается как собственно описание предмета, природных явлений или житейских случаев. Об этом свидетельствуют многочисленные «живописные» и «описательные» заглавия стихотворений: «Рисунок», «О художнике», «Рублев. ХV век», «Инкрустация», «Готика», «Русская осень», «Сирень», «Весна в Ташкенте», «Московские сумерки» и т. п. Экфрастические структуры часто организуют отдельные фрагменты стихотворного текста — как в стихотворении «Улица»:

И город встал,
касаясь облаков,
одетый в камень
и украшен медью.
И в окнах зори отражались.
И вальсы, как грядущие, звучали,
и синими огнями загорались
вечерние рекламы на фасадах.
И на безлиственных сучках
цвел чашечками розовый миндаль…
………………………………….
И множество детей,
как первые цветы,
лежали на простынках белых
и в первый раз глядели в небеса.

См. подобное в текстах «Слепой», «Сидят вороны…», «Из детства», «И когда я от долгой дороги…». Такого рода словесные натюрморты и портреты выступают как средство «тематизации текстуальности» [Житенев 2021: 29], дополняя и иллюстрируя состояния, признания лирического субъекта. Подробные описания предметов могут завершаться прямыми формулировками авторской позиции, как в стихотворении «Чаша сквера» — о девушке-уборщице, открывшей красоту «каменных трав»:

И в такой вот час и возникает
светлое желанье стать ученым
или зодчим, мудрым и суровым,
чтобы все, что видишь, все, что понял,
от себя народу передать.

Однако обычно «словесная картинка» оказывается самоценной и самодостаточной:

Это не небо,
а ткань,
привязанная к стволам, —
голубая парча
с золотыми пчелами
и россыпью звезд
на древесных сучках…

Как видим, «дескриптивные» стратегии способны выступать конструктивным принципом целого, выстраивая весь текст стихотворения, см.: «Вокзал», «На закате», «Библиотека имени Ленина. Старое здание», «Московские сумерки», «Глядите, люди…», «Холмы лежали под снегами».

Одно из самых «некрасовских» экфрастических стихотворений — «Мальчик». Обратимся к тексту:

Сандал —
это так просто:
посредине кибитки яма,
а над ямою низенький столик,
он покрыт одеялом,
похожим на тюльпанное поле.
В яму углей горячих насыпают,
под одеялом протянут ноги,
и сидят вокруг теплыни люди,
от работы дневной отдыхая.
А на стенах висят тарелки,
ярче неба в тарелках звезды,
и красивей луны пиалы
на уступчатых нишах стоят.