Некоторые вехи новой греческой традиции. Перевод с французского А. Давыдова

Георгос СЕФЕРИС

НЕКОТОРЫЕ ВЕХИ
НОВОЙ ГРЕЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ

Нобелевская речь выдающегося греческого поэта Г. Сефериса, произнесенная им на Нобелевской конференции в Шведской академии 11 декабря 1963 года.

Лауреат Нобелевской премии 1923 года ирландец Йейтс, поэт, который мне сердечно дорог, вернувшись из Стокгольма, поделился своими впечатлениями в очерке, озаглавленном «Шведская щедрость» – «The Bounty of Sweden». Этот заголовок мне вспомнился, когда Шведская академия удостоила и меня столь же высокой чести. Однако мы, греки, уже давно знаем, сколь безмерна «шведская щедрость». Уверен, что любой из моих соотечественников, узнав о чести, оказанной нашему народу, сразу вспомнит бескорыстную, усердную и в высшей мере плодотворную деятельность шведов в нашей стране – будь то археологи в мирное время или Красный Крест во время войны. Поэтому нет нужды перечислять все ваши многочисленные жесты доброй воли в отношении Греции.

В тот миг, когда ваш король, Его Величество Густав VI Адольф, вручал мне диплом лауреата Нобелевской премии, я не мог не вспомнить с благодарным чувством то время, когда он, тогда еще наследный принц, лично содействовал раскопкам Асинского акрополя. Познакомившись с Акселем Перссоном, исключительно сердечным человеком, тоже принимавшим участие в этих раскопках, я назвал его своим крестным отцом. Именно так, ибо город Асини вдохновил меня на одно из моих стихотворений.

В Мессолонге установлен гранитный памятник шведам, погибшим за свободу Греции. Наша благодарность еще прочнее гранита.

Как-то под вечер, в начале прошлого века, на одной из улочек острова Закинф поэту Дионисиосу Соломосу довелось услышать народную балладу о сожжении Храма Гроба Господня в Иерусалиме, которую декламировал притулившийся возле таверны старик-попрошайка. Нищий произносил строки:

Ему земной огонь не причинит вреда,

Поскольку горний жар – земному не чета.

Утверждают, что Соломос пришел в такой восторг, что, завернув в кабачок, всех присутствующих напоил за свой счет. Этот анекдот очень показателен. Для меня он стал символом – поэтический дар, который греческий простолюдин вручил аристократу духа на заре нового возрождения Греции.

Картинка иллюстрирует еще не закончившийся процесс переплавки нашего языка и традиции. Я хочу вам поведать о творцах, которые утверждали живой греческий язык в стране, уже отстоявшей свободу.

Наши языковые проблемы восходят к эпохе, когда александрийские филологи, завороженные аттическими шедеврами, стали предписывать жесткие правила письма, то есть, иными словами, проповедовать пуризм, позабыв, что язык – это живой, развивающийся организм. Влияние подобных наставников оказалось столь навязчивым, что порождало все новые поколения пуристов, которых немало и в наши дни. Они представляют одно из двух извечных направлений развития греческого языка и традиции. Заранее прошу меня извинить за то, что мой рассказ выйдет поневоле обрывочным, так как я не хотел бы злоупотреблять вашим терпением.

Другое направление, к которому долгое время относились пренебрежительно, – просторечная, устная традиция. Она столь же древняя, причем также отчасти зафиксирована на письме. Помню, как был потрясен, ознакомившись с папирусом II века, сохранившим послание некоего моряка своему отцу. Пораженный современностью языка, я испытал горечь от мысли, что все богатство человеческих чувств долгие века таилось под слоем регламентированного красноречия. Известно, что и Евангелие записано простонародным языком. Если полагать, что Апостолы стремились быть понятыми большинством и достучаться до людских сердец, остается только сожалеть о человеческой наивности, вспомнив разразившиеся в начале прошлого века волнения в Афинах с требованием продлить запрет на перевод речений Христа. Причиной бунта послужило переложение Евангелия на современный язык.

Однако не будем забегать вперед. Эти два течения сосуществовали независимо вплоть до падения Византии. Ученые декорировали свое письмо хитроумными риторическими фигурами, а простолюдины, при всем почтении к учености, оставались верны собственной манере выражения. Не буду утверждать, что эти направления в Византии никогда не сближались. Подобная тенденция угадывается во фресках и мозаиках конца правления Палеологов. В данном случае слияние имперской традиции с провинциальным народным творчеством способствовало блистательному обновлению искусства.

Падению Константинополя предшествовала длительная агония. Когда же в конце концов Константинополь пал, началось наше многовековое рабство. А толпы ученых, по выражению поэта, «обремененные тяжкими урнами, наполненными прахом предков», потянулись на запад сеять зерна того, что позже назовут Ренессансом. Однако – на свою беду или счастье – наш народ не ведал Возрождения в строгом смысле слова, то есть как перехода от Средних веков к Новому времени. За исключением разве что нескольких островов – в первую очередь Крита, захваченного венецианцами. Именно там примерно в XVI веке зародились поэзия и поэтический театр на изумительно живом, целиком разговорном языке. Если еще вспомнить, что на тот же век пришелся расцвет критской живописи, чему наилучшее доказательство – творчество великого критянина Доменикоса Теотокопулоса, прозванного Эль Греко, то о падении Крита должно скорбеть еще больше, чем о падении Константинополя.

Разумеется: ведь Константинополь был уже обречен после удара, нанесенного ему в 1204 году крестоносцами. Он доживал, а Крит, наоборот, – находился в расцвете. Нам остается только с неким грустным и благочестивым чувством склонить голову перед судьбой греческого острова, чьи обитатели усердно подготавливали грядущее обновление, но все созданное ими разметали ветры истории. Вспоминаются слова, что поэт Кальвос обронил в письме генералу Лафайету: «Бог и наше отчаянье».

И все же влияние критского культурного обновления ощущалось вплоть до середины XVII века, когда беженцы с Крита хлынули на ионийские острова и другие греческие земли, прихватив свои сохраненные в памяти стихи, которые быстро привились на новой почве.

Критская поэзия оказала влияние на песенный фольклор континентальной Греции, который, как и народные предания, передавался из поколения в поколение. Иные песни, судя по некоторым признакам, восходят к временам язычества, другие, – к примеру, цикл Дигениса Акрита, – к византийской эпохе, хотя потом они обрабатывались в течение долгих веков. Народные песни свидетельствуют, что отношение людей к труду, смерти, любви, поводы для радости и горя не зависят от эпохи. А то, что исконные человеческие чувства выражены столь свежо и разнообразно, – лишнее доказательство неизменности греческого менталитета.

До сих пор я избегал примеров. Причина в том, что я чувствую себя в неоплатном долгу перед своими переводчиками, мастерство которых позволило вам оценить мое творчество. С моей стороны было бы неблагодарным коверкать греческую поэзию несовершенным переводом на иностранный язык. Поэтому прошу меня извинить за единственное исключение. Приведу очень короткое стихотворение, оплакивающее смерть любимой:

Я охранять тебя поставил трех дозорных:

бдит солнце на горе, и бдит орел в долине,

и свежий ветерок волнует паруса.

Но вот спустилась ночь и задремала птица,

вслед легким парусам унесся свежий ветер.

Тогда пришел Харон, чтобы тебя похитить.

Это лишь бледная тень стихотворения, которое по-гречески звучит гораздо выразительнее.

Такова в двух словах предыстория. Именно ее, народную традицию, преподнес в дар Дионисиосу Соломосу притулившийся к таверне нищий старик с острова Закинф. Сценка приходит мне на память всякий раз, когда я думаю об этом поэте и его вкладе в нашу культуру.

В новейшей истории греческой поэзии немало примечательных личностей и неожиданных поворотов. Казалось, положить начало поэзии морской, крестьянской и военной нации суждено певцу грубых и наивных чувств. Вышло наоборот. Ее зачинателем стал человек, одержимый стремлением к совершенству. Соломос родился на острове Закинф. Хочу сразу уточнить, что в ту пору ионийские острова значительно превосходили в культурном отношении континентальную Грецию. Учился он в Италии. Это был в полной мере европеец, превосходно разбиравшийся во всех нюансах современной ему поэзии. Соломос мог бы стать итальянским поэтом. Его итальянские стихи находили немало поклонников. Однако предпочел сочинять на родном языке.

Соломос, конечно же, был знаком с поэзией, которую критские беженцы привезли со своей родины. Он был ревнителем народного языка и страстным противником пуризма. Свои взгляды Соломос изложил в работе, названной «Диалог Поэта с Ученым Педантом» (это слово для него значило то же самое, что для Рабле – «сорбоннщик»). Вот пара цитат: «Располагает ли мое сознание чем-либо иным, – вскричал он, – кроме свободы и языка?!» Или: «Отдайся стихии народной речи и, если достанет сил, покори ее!» Ему это удалось, потому Соломос достоин именоваться Великим Греком.