№5, 1967/Советское наследие

Накануне Первого съезда

В 1932 году 23 апреля постановлением ЦК партии был ликвидирован РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей) и создан Оргкомитет для объединения всех советских писателей в единый союз.

Горький после долговременного отсутствия возвращался для постоянного жительства на родину. Он стал почетным председателем Оргкомитета, а деловым председателем, для проведения практической работы, был назначен тогдашний редактор «Известий» И. Тройский.

В 1932 году исполнялось сорок лет литературной деятельности Алексея Максимовича, сорок лет с того дня, как в тифлисской газете «Кавказ» появился его рассказ «Макар Чудра».

Первые месяцы работы Оргкомитета совпали с подготовкой юбилея великого пролетарского писателя.

Для литераторов моего поколения Горький давно уже стал живой легендой.

Всеволод Иванов, человек близкий к Алексею Максимовичу, часто встречавшийся с ним, рассказывал, что никогда не мог преодолеть чувства дистанции между собой и Горьким, всегда чувствовал себя перед ним вроде студента веред профессором. Это чувство дистанции хорошо выразил Борис Ефимов в дружеском шарже, появившимся перед самым писательским съездом: огромный Горький ободряюще распростер руки, дружелюбно объединяя вокруг себя докладчиков. Все они на рисунке не доходили ему и до подмышки, а ведь среди них были и Ал. Толстой, и Тихонов, и Погодин.

Центральным моментом чествования Горького было торжественное собрание 25 сентября 1932 года в Большом театре. В президиуме сидели члены Политбюро и правительства, деятели культуры и науки, иностранные гости. Уже в самом начале заседания С. Динамов по поручению президиума обходил ряды в зале, приглашая еще и еще писателей на сцену.

Докладчиками были А. Стецкий и А. Бубнов. Из выступлений самым оригинальным и увлекательным оказалось выступление Всеволода Иванова. От необычности обстановки («Как вы думаете, товарищи, – спрашивал сам Горький, – возможно ли где-нибудь в мире такое широкое чествование…» И отвечал: «Невозможно») он растерялся и лишился дара речи: смущенно потоптался, развел» руками – и ушел на свое место. Вся эта пантомима была так выразительна, столько в ней было явно льющейся через край горячей любви к юбиляру, что зал все понял – все заулыбались, и на сиене и в партере, и все грянули такой овацией, которую «оратор», может быть, не стяжал бы и произнесенной речью.

В газетных отчетах было сказано: «От Союза советских писателей приветствовал юбиляра Всеволод Иванов». (Весь ход юбилея освещен в ставшей теперь библиографической редкостью книге «Правда о Горьком», изд. «Правда», 1932 год.)

Литературу тогда «делали» преимущественно 30-летние, таков был средний возраст тогдашних советских писателей. Горький сам не раз это отмечал и подчеркивал с каким-то своеобразным удовольствием. А 30-летним 60 – 65-летние кажутся стариками. Из песни слова не выкинешь, некоторым писателям Горький представлялся легендой уже завершенной. Горький был классиком. Горького любили, Горького уважали, от Горького ожидали многого в общественной жизни, но были люди, которые от Горького не ждали уже нового вклада в художественную литературу сегодняшнего дня: классики, как известно, относятся к перевернутой странице истории. Это чувство возникало отчасти и оттого, что «Клим Самгин», роман, с которым Горький возвращался в Россию, первоначально не был понят и не был правильно оценен.

Через день или через несколько дней, точно не помню, после собрания в Большом театре шла премьера «Егора Булычова» у Вахтангова.

Горький не был оратором и не был чтецом. Когда Горький прочел труппе «Егора Булычова» в первый раз, пьеса не понравилась. Об этом стало известно в литературной среде, и об этом иногда тихонько, с огорчением говорили. Да и постановочная работа первоначально не шла – пока за нее не взялся в качестве режиссера Б. Захава и пока в нее не включился Б. Щукин в качестве исполнителя заглавной роли.

Горьковские юбилейные собрания организованы была и по районам. В вечер премьеры я был занят в Замоскворечье и запоздал к началу. Когда я вошел в зал, меня сразу же обдала атмосфера радостного и торжественного праздника. Пьеса «пошла», пьеса была принята. В отличие от «Клима Самгина» она сразу же была понята и оценена во всем своем художественней я общественном значении. Очень трогало, что Щукин взял некоторые краски для создаваемого им образа из характерных особенностей внешности Горького: так же окал, так же держал плечи.

«Егор Булычов» – пьеса богатая. Театр понял и «вытянул» и первый и второй план пьесы.

Щукин гениально воспроизвел огромный характер Булычова, попавшего «не на ту улицу», с убедительнейшей экспрессией выразил его неуемную жажду жизни, его обостренное понимание происходящего, родившееся в свете слишком близкого, неожиданного для него рокового конца. В Библии есть выражение «умер насыщенный днями>. Булычов умирал, не насытившись жизнью. (В неуемной жажде жизни Булычова было также что-то и от самого Горького.)

Конец Егора Булычова символизировал и конец старого мира. Пьеса имела глубину, обрисованную не прямыми словами (они прозвучали бы слишком агитационно), а подтекстом перекрещивающихся реплик, порожденных противоречивыми эмоциями окружающих, понявших, что глава дома умирает. Когда трубач-целитель затрубил в свою трубу, когда больной Булычов восторженно и азартно стал его подзадоривать: «Сади во всю силу», – зал понял то, что хотел сказать Горький: из тесных горниц поволжского купца зазвучала на весь мир труба страшного суда над грешным и изжившим себя светом. Егора Булычова отпевала революция.

Шел пятнадцатый год революции. На горьковский спектакль пришли люди, в большинстве своем прошедшие через Октябрь и гражданскую войну. Второй план пьесы (нисколько не оттеснявший первого, мало того, существовавший только благодаря первому) был собравшимся зрителям особенно понятен и близок. Получился редкий, почти небывалый эффект: пьеса, спектакль, зрители слились в единое гармоническое целое, в которое каждая из сторон вносила свое мажорное звучание.

Премьера «Егора Булычова» стала праздником искусства и гимном в честь социалистической революции.

«Старик еще может», – с заблестевшими глазами сказал один из писателей-скептиков.

Вс. Вишневский, выступая на первом пленуме Оргкомитета Союза советских писателей, сказал: «Булычов» дает огромную фигуру новой формы. Горький ломает целый ряд перегородок, дверей, которые мы, драматурги, городили, убирает их и говорит: «Вот она какая жизнь, вот эта странная, огромная жизнь!» И несмотря на то, что пьеса идет под отрицательным знаком, под знаком болезни и смерти, ты чувствуешь, как вопреки смерти встает огромная творческая жизнь!»

Горький доказал, что он принадлежит не только истории, что он творит литературу и сегодняшнего дня. Он остался великаном-олимпийцем, но, как известно, боги Олимпа спускались в людскую гущу, чтобы оказывать влияние на ход нарождающихся событий. Литературный триумф Горького неожиданно приблизил его к поколению 30-летних. Горький оказался не живущим памятником, а живым творцом. Стало возможно в иных случаях и поспорить с ним. И все же авторитет и влияние великого живого – это авторитет и влияние неизмеримо более действенные, чем авторитет и влияние бронзовой статуи.

ПЕРЕСТРОЙКА ЛИТЕРАТУРНОЙ ОБЩЕСТВЕННОСТИ

Тридцать пять лет тому назад литературная общественность была разделена. Она распадалась на следующие организации: Всероссийский союз советских писателей (ВССП, в просторечии «попутнический»), Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП), Российское объединение пролетарско-колхозных писателей (РОПКП), Литературное объединение Красной Армии и Флота (ЛОКАФ). Кроме того, продолжал существовать «Перевал».

Был еще Горький, который ни в какую организацию не входил и не мог входить, ибо рамки любой из них оказались бы ему тесными. Но Горький сам был целой «организацией». Настроения «несвоевременных мыслей» к периоду, о котором идет речь, были им полностью изжиты. Мало того, Горький даже несколько перегибал палку, он стал считать ненужными самокритику и критику недостатков в советской действительности, он полагал, что все можно преодолеть возвеличением положительных результатов и обаянием положительных примеров (в ответ на это А. Фадеев и П. Юдин напомнили партийные установки относительно критики и самокритики в статье, напечатанной в «Правде» 8 мая 1934 года).

Между Горьким и писателями, живущими в России, образовались обширные связи, письменные и личные, Горький стал сильно влиять на литературный процесс в его целом, Горький стал настоящим литературным институтом для начинающих писателей.

Сама личность Горького и всесторонняя, необыкновенно широко развернувшаяся его деятельность свидетельствовали о том, что прежняя сеть разделенных и нередко враждовавших литературных объединений изжила себя.

Все литературные организации ориентировались на социализм как на свой общественный идеал, но основным принципом размежевания между ними была классовая принадлежность или классовая направленность. К 30-м годам принцип этот явно изжил себя. Лидия Сейфуллина говорила: «…Я себя считаю пролетарской писательницей, хоть и числюсь в попутчиках. Никакие внутренние разногласия в сфере самой литературы не заставят меня считать себя безответственной не только за советскую литературу, но и за политический строй страны…» Однако порочный принцип продолжал действовать. Так, в разгаре групповых распрей рапповская критика объявила одно время старейшего пролетарского драматурга, писателя-коммуниста Билль-Белоцерковского… классовым врагом.

Постановление ЦК от 23 апреля 1932 года призвано было положить конец сложившимся в ходе вещей, по тем или иным причинам, ненормальным взаимоотношениям в литературной среде.

РАПП был ликвидирован, остальным организациям надлежало найти наиболее целесообразные формы вхождения в формирующийся единый союз. Решено было самораспуститься, с тем чтобы Оргкомитет принял членов всех бывших писательских объединений в индивидуальном порядке. Выработана была общая декларация о создании Оргкомитета и о созыве учредительного съезда единого Союза советских писателей. Декларацию подписали представители всех существующих прежде организаций. Подписи дают представление о том, кто в какую организацию входил, поэтому приведу их полностью.

От ВССП декларацию подписали: Леонов, Павленко, Малышкин, Огнев, Вс. Иванов, Лидин, Инбер, Сейфуллина.

От РАПП: Авербах, Киршон, Фадеев, Безыменский, Серафимович, Панферов, Ставский, Гладков, Бела Иллеш, Шолохов.

От РОПКП: Подъячев, Демидов, Замойский, Дорогойченко, Шухов, Пермитин, Ив. Макаров, Батрак, Семенов.

От ЛОКАФ: Дегтярев, Новиков-Прибой, Сельвинский, Луговской.

От «Перевала»: Иван Катаев, Губер, Зарудин.

По республикам и областям подписи организаций варьировались: под ленинградской декларацией не было подписи «Перевала» – «Перевал» существовал только в Москве. Под белорусской декларацией не было подписи «попутчиков», хотя там жили и работали такие известные всей стране беспартийные писатели, как Янка Купала и Якуб Колас.

Ликвидация РАППа вызвала всеобщее удовлетворение писательской да и вообще советской интеллигенции. Прошли возбужденно-радостные собрания у крестьянских («пролетарско-колхозных») писателей и у «попутчиков». Многолюдный актив беспартийного «попутнического» союза обратился с приветствием к ЦК партии, хорошо передававшим возросшее чувство ответственности за «литературное дело» в масштабе всего советского общества: «Чувствуя каждым биением сердца значение наших обязательств перед страной, мы, входя в новое объединение советских писателей, обязуемся бороться за высокое мастерство!.. Пусть в деле совершения культурной революции работа советского писателя найдет свое место и значение не только в выполнении актуальных задач нынешнего дня, но и в оценке будущих поколений бесклассового общества».

После создания Оргкомитета мне пришлось посетить Вс. Мейерхольда. На стене у него висело на самом видном месте вырезанное из «Правды», обведенное двухцветной рамкой и застекленное постановление от 23 апреля.

Новая атмосфера сразу же облегчила появление новых произведений, новых и нужных книг, стимулировала поездки по стране (например, на торжество пуска Днепрогэса) и т. д.

Однако перестройка привычных форм литературной жизни столкнулась с трудностями, которые необходимо было преодолеть, прежде чем можно было созвать съезд. Трудности эти создавались прежде всего рапповской инерцией и, мало того, рапповской групповщиной. Узнав о том, что текст общей декларации был написан секретарем Оргкомитета, рапповские руководители отказались первоначально ее подписать под предлогом, что она будто бы расходится со смыслом постановления ЦК. Им объяснили, что не расходится, и они взяли свой отказ обратно. Все же публикация декларации задержалась на несколько дней1.

«Литературная газета» пыталась доказать, что РАПП ликвидировали не за его собственные ошибки, не за его сектантство и групповщину, а за неумение беспартийных корифеев наладить «производственно-творческую» связь с пролетарскими писателями.

«Литературная газета» перешла в подчинение Оргкомитету.

В некоторых республиках и после 23 апреля продолжалась инерция старого. Так, например, в Белоруссии в Оргкомитет не введены были первоначально Явка Купала и Якуб Колас, а без Купалы и Коласа дело смахивало на простое расширение правления БелАПП.

Всесоюзный Оргкомитет вмешался советом и делом. По поручению Оргкомитета я выехал в Минск. После соответствующих бесед и разъяснений, после рассмотрения вопросов в партийных инстанциях инерция старого и робость перед новым были преодолены. Янка Купала и Якуб Колас имели свою историю, свой путь развития, что было вполне естественно. Но они стали выдающимися советскими писателями, и в итоге они заняли подобающее им место и в белорусской и во всесоюзной литературной общественности.

Оппозиция РАППа новым взаимоотношениям в литературе была надломлена Фадеевым. Осенью 1932 года он, к негодованию Авербаха, Киршона и Афиногенова, выступил в «Литературной газете» с серией самокритичных статей, в которых показал, что он и способен и желает мыслить в масштабе всей советской литературы. В частности, Фадеев подверг критике групповую привычку давать оценку художественным произведениям не по их достоинствам, а в зависимости от того, кем они написаны, своим или чужим, членом своей или конкурирующей группы.

Статьи назывались «Старое или новое». В них содержалась еще добрая доля самооправдания. Это вызвало даже сомнения в редакции «Литературной газеты». Однако главным в них был разрыв с прошлым, желание пойти по новому пути, и Оргкомитет посоветовал печатать их без всяких примечаний2.

Жизнь показала, что Фадеев был самым широким и дальнозорким из всех деятелей РАППа. Фадеев увлек за собой большинство писателей и критиков из бывших рапповских рядов и стал одним из заметнейших деятелей Оргкомитета.

В Оргкомитет, однако, вошли не все, кто мог бы по своему литературному весу войти в него. Привожу состав Оргкомитета полностью;

М. Горький – почетный председатель, Гронский – председатель, Кирпотин – секретарь, Асеев, Афиногенов, Бахметьев, Безыменский, Березовский,

Билль-Белоцерковский, Жига, Замойский, Вс. Иванов, Киршон, Леонов, Малышкин, Павленко, Панферов, Сейфуллина, Слонимский, Серафимович, Ставский, Тихонов, Фадеев, Федин, Чумандрин.

В Оргкомитет не вошли Алексей Толстой, Шолохов, Пастернак, Демьян Бедный. Через два года на съезде все они были выбраны членами правления Союза. Отсутствие этих имен показывало, насколько непрост был процесс создания единой литературной общественности и единой советской литературы.

Осенью, в конце августа или в начале сентября, Оргкомитет был пополнен – прежде всего Алексеем Толстым. В Оргкомитет по предложению Горького были введены Л. Авербах, В. Ермилов и И. Макарьев3. Включен был в качестве оргсекретаря один из организаторов и критиков ЛОКАФа Л. Субоцкий.

При введении в Оргкомитет бывших рапповских руководителей и критиков было всемерно подчеркнуто, что никакого возврата к старому не будет, что линия, начатая 23 апреля, будет неукоснительно проводиться в жизнь.

Первый пленум Оргкомитета был созван 29 октября 1932 года. Это было поздновато, но он не мог быть созван раньше, пока не закончились процессы перестройки и консолидации, вызванные ликвидацией РАППа. Пленум длился пять дней, по 3 ноября.

ПЕРВЫЙ ПЛЕНУМ ОРГКОМИТЕТА

Первый пленум Оргкомитета приобрел большое и литературное и общественное значение. На пленум вызваны были Оргкомитеты всех союзных и автономных республик, привлечены были все более или менее видные писатели Москвы и Ленинграда. В работе пленума принимали участие иностранные гости. Разговор на пленуме шел живой, страстный, откровенный, и доклады и речи прерывались репликами, смехом, возгласами одобрения, аплодисментами. Обсуждение литературно-политических вопросов перемежалось обсуждением творческих проблем.

Работа пленума широко освещалась «Литературной газетой», «Правдой», «Известиями», «Комсомольской правдой».

  1. В статье А. Романовского «Партийное руководство литературой в период подготовки к первому съезду советских писателей» читаем: «…Когда литературные организации в знак одобрения постановления ЦК ВКП(б) подготовили от своего имени текст обращения ко всем писателям о ликвидации РАППа и создании Оргкомитета, группа видных деятелей РАППа отказалась подписать это обращение, усмотрев в нем незаслуженное оскорбление их как бывших рапповцев, и 10 мая обратилась по этому поводу с письмом в ЦК ВКП(б).

    Как позже выяснилось, этот акт групповщины был осуществлен по инициативе Л. Авербаха, который также обратился в ЦК ВКП(б) с аналогичным письмом.

    В Центральном Комитете партии были внимательно выслушаны заявления всех писателей. Осознав ошибочность своих поступков, эти писатели на второй же день (11 мая 1932 г.) обратились в ЦК ВКП(б) с коллективным письмом, в котором признали свою ошибку: «Считаем свои письма в ЦК с отказом подписать извещение от литературных организаций о создании Оргкомитета ВССП до официального утверждения ЦК текста извещения – выражением неизжитой литературной групповщины, безусловно осуждаем их и берем их назад» (в кн.: «О политике партии в области литературы и искусства», Изд. Академии общественных наук при ЦК КПСС, М. 1958, стр. 101).[]

  2. Статьи были напечатаны в номерах от 11, 17, 29 октября и 11 ноября 1932 года. Впоследствии А. Фадеев их переработал. В его сборник «За тридцать лет» они включены в новой редакции и под новым заглавием: «О социалистическом реализме».[]
  3. История взаимоотношений Горького с «налитпостовской» группой, полная политиканства со стороны Л. Авербаха и его сторонников, великодушия и детской доверчивости со стороны Алексея Максимовича, изложена вкратце в названной статье А. Романовского, к которой и отсылаем читателей.[]

Цитировать

Кирпотин, В. Накануне Первого съезда / В. Кирпотин // Вопросы литературы. - 1967 - №5. - C. 25-44
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке