Не пропустите новый номер Подписаться
№11, 1979/Литературная жизнь

На всю жизнь (Заметки о романе К. Симонова «Так называемая личная жизнь»)

Когда эти заметки писались, в голову не могло прийти, что недавно вышедший роман «Так называемая личная жизнь» станет последней большой работой Константина Симонова… Сколько у него еще было планов, сколько вещей находилось в работе – и воспоминания о современниках, которые он хотел писать, используя свою обширнейшую переписку; и сценарий художественного фильма для Алексея Германа, экранизировавшего перед этим «Двадцать дней без войны»; и документальный фильм о маршале Г. К. Жукове, который он, как и «Чужого горя не бывает», «Шел солдат…», «Солдатские мемуары», делал вместе с Мариной Бабак; и документальная книга о солдате Великой Отечественной войны… Как много хотел и мог он еще создать… А вот, отправляя эти заметки в типографию, приходится заменять слово «новый» (такое привычное по отношению к Симонову, чьи новые произведения на протяжении четырех десятилетий неизменно оказывались в центре литературного процесса) на печальное слово «последний». Не новый роман Симонова, за которым через какое-то время непременно последуют другие книги, а последний…

В «Так называемой личной жизни» о Великой Отечественной войне, которая столько лет – в сущности, на всю жизнь – была главной, если не единственной темой писателя, сказано многое, чего не было в других книгах Симонова, – он все глубже и глубже исследовал события тех лет, открывал новые, неведомые грани, казалось бы, хорошо известных явлений, отыскивал новые характеры и судьбы, в которых по-своему преломилось суровое время. Однако роман этот не вбирает в себя, не покрывает собой, а дополняет написанное прежде Симоновым. И напрашивающееся в подобных случаях – «итоговая книга» – тут не подходит. Итог сложится из многих произведений писателя, созданных и в предвоенные годы, и в войну, и в послевоенную пору. Я и не собираюсь его подводить сейчас – ведь заметки эти были написаны еще о новом, а не о последнем романе Симонова. Но одно, без всякого риска ошибиться, можно сказать и теперь: имя Константина Симонова стало неотъемлемой частью великой войны, великой нашей победы – как имена прославленных полководцев….

* * *

Над романом «Так называемая личная жизнь» Симонов работал почти четверть века. Начальные его главы, представлявшие собою при первой публикации повести «Пантелеев» и «Еще один день» («Левашов»), объединенные общим подзаголовком «Из записок Лопатина» (подзаголовок сохранился и в романе), писались одновременно с романом «Живые и мертвые», положившим начало одноименной трилогии, а увидели свет даже раньше его. И если быть уж до конца точным, то, пожалуй, слово «одновременно» не совсем для данного, случая годится, потому что встречи фронтового корреспондента Лопатина с Пантелеевым и Левашовым первоначально просто составляли одну из сюжетных ливши «Живых и мертвых», которая в дальнейшем должна была быть продолжена и развита. Это затем и было сделано автором, но уже вне романа «Живые и мертвые», ибо конструкция задуманного и вчерне написанного им произведения получалась громоздкой и непрочной, сюжетные узлы, сколько он ни бился, стараясь затянуть их потуже, нагрузки не выдерживали.

Стремясь полнее использовать в книге свои впечатления и дневниковые записи сорок первого года (за это короткое время – первые полгода войны – Симонов успел уже повидать очень много, побывать у пехотинцев и артиллеристов, летчиков и моряков на разных участках огромного – от Черного до Баренцева моря – фронта), автор расширял и расширял панораму – и действующих в романе лиц, и мест действия. И чем шире становилась эта панорама событий и персонажей, тем больше недоставало произведению энергии внутреннего движения. Размышляя в давней своей статье о причинах этих просчетов, вспоминая, как они преодолевались, Симонов рассказывал: «В этом материале были вещи дорогие для меня как для писателя и очевидца войны. Я внутренне никак не мог с ними распрощаться и в мыслях все снова и снова возвращался к ним, обдумывая, куда бы все-таки вставить в книгу то, что мне особенно дорого. В то же время голос здравого смысла говорил мне, что вставлять все это некуда. Тогда, чтобы отрезать себе все пути к отступлению, я отложил роман и на материале этих двенадцати хирургически удаленных листов написал две маленькие повести. И не только написал, а и напечатал». Так возникли первые главы «записок Лопатина», хотя, занимаясь тогда ими, писатель больше думал о романе «Живые и мертвые», он был его главной заботой. Однако прошло какое-то время, и он вернулся к повествованию о военном журналисте Лопатине – стало ясно, что оно открывает возможности, которые нельзя было реализовать в трилогии…

Обычно читателю мало дела до того, как создавалось произведение, для него важен лишь результат. Ему безразлично, трудно, легко ли двигался автор к цели, сразу или после долгих поисков набрел на верную дорогу – тут действительно победителей не судят; а не удалась, не получилась книга, никакие муки творчества не будут приняты читателем во внимание, не оправдают автора.

И все-таки я решил начать эти заметки о романе «Так называемая личная жизнь» с творческой его истории.

Во-первых, она не совсем обычна и поэтому может представлять интерес. Отделившись, отпочковавшись от симоновской трилогии, «записки Лопатина» сначала писались не как роман, который мы сейчас держим в руках, а как цикл повестей. За «Пантелеевым» и «Левашовым» последовали «Иноземцев и Рындин», «Жена приехала», – на последнем этапе работы, когда цикл повестей стал «романом в повестях» (весьма существенная разница!), все эти вещи, составившие первую часть романа, названную теперь «Четыре шага», потребовали наибольшей переделки. И раз уж зашла об этом речь, укажу на то место, где, на мой взгляд, работа эта не доведена до конца. Это главы, которые написаны на основе повести «Левашов», – тут некоторые события даны не через восприятие Лопатина, отчего возникает стилевой разнобой. Автор наверняка вернулся бы к этим эпизодам, отыскал бы для них иной стилевой ключ (я пишу «наверняка», потому что мы говорили с ним об этом).

Мысль о том, что «записки Лопатина» тяготеют к романной форме, складываются в роман – пусть и не во всем «канонический», – возникла у автора, только когда он писал «Двадцать дней без войны»; в одном интервью той поры он говорил, что повести о военном журналисте, «может быть, со временем превратятся в своеобразный роман». А последняя повесть «Мы не увидимся с тобой…» писалась уже как завершающая часть романа.

Во-вторых, – и это главное, – творческая история романа поможет лучше понять и его пафос, и его своеобразие, и движение авторской мысли, и то, почему параллельно с трилогией «Живые и мертвые», представляющей столь обширное полотно Великой Отечественной войны, Симонов все-таки занимался «записками Лопатина», более камерными и по охвату материала, и по характеру изображения.

Сам собой возникает вопрос: почему история военного журналиста, его судьба так надолго приковали внимание писателя? Вот как ответил на него автор: «Потому что есть ряд вещей, которые я еще не сказал о войне. Они лежат в разных сферах, и связать их между собой в романе (Симонов имел в виду тот тип романа, который он выбрал для трилогии. – Л. Л.) можно, как мне представляется, только искусственно. А связать жизнью корреспондента – естественно. И еще потому, что у меня есть еще немало неиспользованного материала и он относится к жизни корреспондента на войне, к моей жизни». Этого неиспользованного материала оказалось так много, а стремление автора рассказать о пережитом на войне было таким сильным, таким безоглядным, что порой (как, скажем, в сценах прогулок Лопатина с Никой по Ташкенту) уже не герой беседует с женщиной, которая мила его сердцу, а автор, оттеснив его и не церемонясь с его спутницей, делится с читателем воспоминаниями и соображениями о войне – неизменно глубокими и значительными…

Симонов принадлежит к тем художникам, которые жизненные впечатления не столько переплавляют в своем творчестве, сколько компонуют, он ищет характерное, типическое в действительности, очень часто перенося «готовые» ситуации и образы в произведение. Это, конечно, не обязательно его собственный опыт, – если бы он ограничивался только им, как бы удалось ему написать Серпилина, Батюка, Львова, Таню, даже Синцова? Но обязательна в его книгах близость к тому, что было в жизни, тесная связь между изображаемым и реально происходившим. В предисловии к своим фронтовым дневникам Симонов подчеркивал, что для него «эта связь принципиально важна». «Мне остается, – писал он, – честно предупредить тех из читателей, которые знают роман «Живые и мертвые» и примыкающие к этому роману повести «Из записок Лопатина», что они столкнутся здесь, в дневнике, с уже знакомыми им отчасти лицами и со многими сходными ситуациями и подробностями. Это объясняется тем, что, когда пишешь повесть или роман о таком тяжком деле, как война, фантазировать и брать факты с потолка как-то не тянет. Наоборот, всюду, где это позволяет твой собственный жизненный опыт, стараешься держаться поближе к тому, что видел на войне своими глазами».

Если с этой точки зрения взглянуть на трилогию и роман «Так называемая личная жизнь», нетрудно заметить, что в нем несравнимо больше, чем в «Живых и мертвых», пережитого в годы войны самим автором, его собственного опыта. Не только люди, хорошо знающие литературную и журналистскую среду военной поры, но и внимательные читатели фронтовых дневников Симонова обнаружат, что у многих персонажей романа «Так называемая личная жизнь» есть прототипы: и у дивизионного комиссара Пантелеева, и у генерала Ефимова, и у редактора газеты, под началом которого Лопатин служил еще на Халхин-Голе, и у сотрудника этой газеты Гурского, и у поэта Вячеслава Викторовича, и у кинорежиссера Ильи Григорьевича, и у девушки-шофера с соляного промысла Паши Горобец (я называю здесь еще далеко не всех). А одному из них – Ковтуну – автор даже сохранил подлинную фамилию1.

И наконец, главный герой романа военный журналист Василий Николаевич Лопатин сплошь да рядом ездит в действующую армию по тем же командировочным предписаниям, в то же время и в те же места, что и фронтовой корреспондент «Красной звезды» Константин Михайлович Симонов. Он получает от редактора точно такие же задания, и его на фронте подстерегают точно такие же опасности. В лопатинском рассказе можно порой обнаружить даже цитаты из симоновских очерков и дневников. Как и Симонов, Лопатин ходил на Арабатской стрелке в атаку с пехотинцами, высаживался на севере с моряками-разведчиками во вражеский тыл, был в частях, оборонявших Одессу и Сталинград, слушал, как в только что освобожденном Пятигорске на траурном митинге, посвященном жертвам фашистских злодеяний, выступала девочка, на глазах которой убили ее родителей, и т. д. и т. п. Он, Лопатин, даже проспал новый, 1942-й год в таких же обстоятельствах, как писатель…

Иногда и в других произведениях Симонова – в том числе и в его трилогии – персонажи высказывают мысли автора, выражают его отношение к тем или иным конкретным явлениям и событиям, точно воспроизводят его наблюдения. «В Синцове, – предупреждал Симонов тех, кто склонен был в главном герое видеть просто «переодетого» автора, – я хотел показать человека своего поколения. Я ему дал, особенно в начале, даже часть собственного опыта, того, что я видел и пережил сам. Это тоже можно проверить по дневникам. Но я не старался наделить его своим характером. Хотя, может быть, что-то у него есть и от меня – ведь очень многим персонажам отдаешь что-то свое. Но я сознательно стремился написать человека хотя и моего поколения, но другого характера». Вот почему между автором и всеми персонажами трилогии, даже Синцовым, сохраняется дистанция.

Лопатин же, в сущности, лирический герой Симонова (если применить это понятие к прозе), – здесь дистанция эта становится минимальной, а порой и вовсе сходит на нет. И когда автор отдал себе в этом отчет, ему пришлось удалить Лопатина из трилогии: герой, столь близкий автору, имел все основания претендовать на роль повествователя, он должен был либо превратиться в центральную фигуру трилогии, разрушая эпический замысел, либо уйти из произведения – что и произошло.

И все же Лопатин не автобиографический образ, а «Так называемая личная жизнь» не автобиографическая в точном смысле этого определения книга, не документальное повествование. Особенности ее художественного строя поможет определить проницательное наблюдение, сделанное Л. Гинзбург в ее новой работе «О литературном герое»: «Писатель XX века нередко стремится использовать автобиографический и всякий другой жизненный опыт не для особых документальных жанров, не в качестве источника и прообраза художественных творений, но как непосредственный материал самой художественной структуры. Речь, конечно, идет не о сыром жизненном материале, но о созидающей «работе писателя; только у этой работы есть своя специфика». При этом Симонов чурается тех жанровых конгломератов, где вымышленное вкрапляется в подлинное и выдается за нечто имевшее место в реальной действительности. «Слово в подзаголовке – «роман», или «повесть», или «рассказ» – дает мне право на полную свободу в обращении с материалом, на вымысел, – объяснял он недавно свою позицию. – Как только я ставлю прилагательное – документальная, документальный, – это перекрывает мне все пути к вымыслу».

«Так называемая личная жизнь» не зря именуется романом: многие ситуации и действующие лица рождены здесь авторским воображением, а подлинное стало компонентом художественной системы. (Нельзя не учитывать и того, что одни и те же события, факты, поступки, биографии в документальном и художественном произведении «работают» по-разному и воспринимаются по-разному, ибо оказываются в эстетических «полях» с неодинаковым образным «зарядом» и структурой.) Там, где в этом есть нужда, где этого требует художественная правда и выразительность, Симонов свободно изменяет подлинные обстоятельства и судьбы, предлагая их вымышленные варианты; достаточно сказать, что прототипы некоторых персонажей романа, погибших на фронте, дожили до победы и нынче еще благополучно здравствуют. Внимательный читатель симоновских дневников, сравнив их с романом, убедится, что Лопатину приходилось ездить в командировки и по своим «собственным» маршрутам, не заимствованным у автора, и попадать в переделки, которые, к счастью, миновали писателя, Симонов писал в романе не только о том, что было, но и о том, что могло быть, могло, но все же не было.

Это подтверждают его дневники: «По сей день не могу простить себе, что тогда, в сорок четвертом году, вернувшись с Карельского перешейка, не поехал сразу же снова на фронт, как только началось наше наступление в Белоруссии… Внешне вроде бы все было по закону: после нескольких поездок на фронт и десятка корреспонденции в газете сел за еще одну военную пьесу, которая, как тогда считалось, до зарезу нужна была театрам. И все-таки до сих пор стыдно, что пробыл это время в Москве. А когда много лет спустя писал в романе («Последнее лето». – Л. Л.) о нашем наступлении на Могилев, которого так и не видел своими глазами, сколько раз думал – пропади она пропадом, эта тогдашняя пьеса!» – так случилось у Симонова. А вот Лопатин пробыл тогда полтора месяца в наступающих в Белоруссии войсках: то, что не удалось в свое время писателю, осуществил герой романа. Или другой пример. «Двадцатого августа я вылетел на Второй Украинский фронт, начавший Ясско-Кишиневскую операцию», – свидетельствуют дневники Симонова. Лопатин же в этот день улетел совсем в другом направлении, снова на запад, туда, где наши войска вышли на границу Восточной Пруссии.

Но самое важное – за плечами главного героя романа иная, чем у автора, жизнь, он человек другой судьбы, другого поколения. Это Симонов подчеркнул и тем, что посвятил роман «старшим товарищам – военным корреспондентам из поколения Тихонова, Суркова, Платонова, Славина». Юность Лопатина пришлась на бурные годы революции и гражданской войны, но, поглощенный «заботами о близких и куске хлеба», он остался в стороне от великих событий. В начале 20-х годов стал писать и печататься, но стихи и роман не принесли ему ни славы, ни удовлетворения. Он нашел себя, свою литературную стезю в годы первой пятилетки, «из дурного беллетриста стал газетчиком, из мало кому нужного человека – нужным, и все чаще до зарезу, до того, что – из поездки в поездку, из одного конца страны в другой». Когда началась война, ему уже перевалило за сорок, он был человеком, выработавшим для себя твердые правила, много повидавшим, умудренным опытом, хорошо разбирающимся в людях.

Вот почему даже когда Лопатив след в след ступает по дороге, которую прошел в войну автор, он видит многое иными глазами, взгляд его шире и проницательнее. Одни и те же впечатления осмысливаются ими, как говорится, «на разных уровнях». Лопатин непременно стремится докопаться до причин. Он замечает вещи, далеко не всегда задерживавшие надолго внимание военного корреспондента Симонова, он задумывается над проблемами, которые Симонова в ту пору по недостатку жизненного опыта могли и не беспокоить.

  1. Это в творческой практике Симонова случай все-таки исключительный, в письме А. И. Ковтуну он писал по этому поводу: «..Хочу попросить у Вас прощения за то, что в повести «Левашов» дал командиру полка не вымышленную, как все остальные, а Вашу подлинную фамилию. Вообще я, сколько помню, почти никогда этого не делаю. Сознательно дал одну подлинную фамилию командиру роты в первом томе «Живых и мертвых» и делаю такую же вещь с одним человеком во втором томе, имея слабую надежду на то, что вдруг эти люди живы, пробую таким образом, если живы, разыскать их.

    А о Вас я знал от Ивана Ефимовича Петрова, что Вы живы, и мне сейчас, прося у Вас прощения, даже просто трудно объяснить, как это вышло, что я в данном случае дал подлинную фамилию. Она как-то засела в меня накрепко, и готе я несколько раз собирался заменить ее, в конце концов так и не заменил. Трудно сказать, почему так вышло. Может быть, потому, что Иван Ефимович, когда я приезжал к нему в пятидесятом году, несколько раз и с большой теплотой вспоминал о Вас, и поэтому я в последний момент все-таки оставил фамилию».[]

Цитировать

Лазарев, Л.И. На всю жизнь (Заметки о романе К. Симонова «Так называемая личная жизнь») / Л.И. Лазарев // Вопросы литературы. - 1979 - №11. - C. 33-58
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке