№5, 2020/Сравнительная поэтика

На краю прошлого — на краю вечности. Перекличка голосов в современной российской и французской прозе

Российские критики выражают удовлетворительное или сдержанно-положительное отношение к своей текущей словесности. Есть определенные претензии, но они не влияют на хорошие впечатления в целом1. При этом оценочные заключения авторы-исследователи делают, рассматривая, как правило, только современников-соотечественников; лишь при выходах к неизбежной теме традиции и новаторства затрагивается литература зарубежная, но — давняя, ставшая уже классикой.

Подобный имманентный или инсайдерский подход вряд ли достаточен для определения своеобразия текущей словесности, ее художественного уровня. То и другое определяется лишь в сравнении с иной национальной литературой, в идеале — самой признанной в читающем мире. Выборочное чтение бестселлеров разных стран не разрешит возможные сомнения. Достойна внимания современная французская проза. Ее представители дважды объявлялись нобелевскими лауреатами в непрошедшем десятилетии — в 2008-м и в 2014 годах. В 2012 году вышла статья, в которой литераторы и публицисты из разных стран отвечают на вопрос, какая национальная литература в настоящее время самая мощная [Лакруа, Малка 2012]. В центре внимания — проза США и Франции. Подводя итоги, один из участников дискуссии заявил, что «сравнение между литературными пейзажами Франции и Америки происходит не в пользу американских авторов» [Лакруа, Малка 2012: 281].

Обзорных публикаций по современной французской прозе в России немного 2. Возможно, представленные ниже рассуждения послужат приглашением к их написанию, много интереснее — в сопоставлении со словесностью российской. Интересно же понять, почему современные прозаики Франции и России тематически отдалены друг от друга гораздо значительнее, чем в позапрошлом веке их предшественники? Таких перекличек, которые были в прошлом, например Г. Флобера и И. Тургенева, Ги де Мопассана и И. Бунина, И. Бунина и Анри де Ренье, — нет. Да, литераторы обеих стран равно полагают, что жизнь драматична, но природу драматизма те и другие понимают и освещают по-разному.

Для репрезентативности обратимся к произведениям известных писателей. Во Франции это прежде всего лауреаты Нобелевской, Гонкуровской премий — Жан-Мари Леклезио, Патрик Модиано, Мишель Уэльбек, Жан Эшноз, Мари Ндьяй, соискатели других почетных номинаций, имена которых, что называется, на слуху там и известны здесь. Заметим, эти имена положительно выделяет в современной французской прозе и известный английский литератор У. Бойд [Лакруа, Малка 2012]. Обозрению способствует наличие свежей объемной антологии 3. Прозу современной России, думается, могут представлять победители и номинанты коротких списков самых престижных премий — «Большая книга» и «Русский Букер» — за последние пятнадцать лет.

Внимание к тому, что отличает, предполагает внимание к тому, что свойственно и той и другой словесности. Примечательные сходства, обусловленные общностью времени и интегрированного интерактивными технологиями культурного пространства, тоже есть. Свою объединительную роль играет и все обостряющийся всеевропейский кризис гуманизма. Что очевидно — нет во всей новейшей европейской словесности, обращенной к современности, масштабного героя-созидателя, да и просто яркой незаурядной личности. Трудно не согласиться с Д. Виаром, который, размышляя в этом смысле о текущей литературе, констатирует, что в ней «нет больше мифов, которые надо распространять, нет «великих произведений», написанных ради славы» [Виар 2012: 252]. Для отображения такой личности наши писатели, придерживающиеся классических традиций, предпринимают художественные экскурсы в средневековую Русь, как, например, Е. Водолазкин в романе «Лавр» (2012), в средневековую Персию, как А. Волос в романе «Возвращение в Панджруд» (2013). Французские литераторы в поиске настоящего героя тоже совершают подобные художественные паломничества.

Очевидно, что и французские, и русские прозаики озабочены поиском новых форм художественной выразительности. Сознательных традиционалистов-консерваторов в области формы сейчас нет, все видят себя новаторами, но объективно делятся на новаторов умеренных и радикальных. Это деление и там, и там питает соперничество двух поэтик — классической миметической и постмодернистской игровой. При этом очевидно: перевес везде на стороне писателей более традиционного склада, отобража­ющих преимущественно недеформированную реальность 4. Говоря о современной французской прозе, Виар утверждает, что в ней «реальность вновь стала объектом пристального внимания», впрочем, тут же делает важное уточнение: реализм в наше время «существенно изменился» [Виар 2012: 265]. И замечание, и уточнение справедливы в приложении и к российской прозе. Да, прозаики обеих стран в поисках новых форм письма идут на эксперименты, иногда соединяя поэтику «прямого зеркала» с элементами игровой поэтики, но при этом большинство из них экспериментирует, не заступая за черту, за которой форма становится содержанием. Идеи Делеза, Барта — мир смысла имеет проблематический характер, рождение читателя приходится оплакивать смертью Автора — остались преимущественно в истории теории словесности. Впрочем, с этим согласны не все.

Современный писатель утверждает, что былая романная форма пребывает сейчас лишь в романах для масс и что «мы находимся в ситуации, когда каждый новый роман, о котором можно говорить всерьез <…> как бы заново создает сам романный жанр, создает свою собственную особенную «поэтику»»5 [Макушинский 2014] . Но вряд ли многие согласятся с начальной частью этого утверждения, и в Москве, и в Париже, оно, в общем-то, обидно для большинства современных и российских, и французских прозаиков, в частности для вчерашних нобелевских лауреатов Леклезио, Модиано, — так вот легко поставленных на полку чтива для масс, мейнстрима. Мысль же о поиске авторами собственной поэтики не вызывает возражений. Этот поиск всегда актуален — другое дело, к чему он приводит.

Стремясь к оригинальной художественной выразительности, все или почти все авторы и в России, и во Франции заступают на поле постмодернистской поэтики. Так, например, Захар Прилепин, называющий себя реалистом, автор «Черной обезьяны» (2012), романа, который никак нельзя назвать реалистическим, потерпел неудачу и вернулся к себе дебютному, написав роман «Обитель» (2014), который справедливо маркируется как реалистический. Своеобразная, но далеко не единственная параллель во французской литературе — Мари Ндьяй. В начале творчества она обратилась к вызывающей форме, создав двухсотстраничный роман «Классическая комедия» (1987), состоящий из единственного предложения. По смелости этот эксперимент можно поставить рядом с экспериментом нашего постмодерниста В. Пелевина, дополнившего текст романа «Священная книга оборотня» (2004) музыкальным сопровождением — компакт-диском. Однако в дальнейшем Ндьяй отказалась от постмодернистского эпатажа, Гонкуровскую премию снискала за достаточно традиционный в плане формы роман «Три сильные женщины» (2009) — реалистическое повествование о трудной жизни, о борьбе за право, честь, достоинство африканских женщин в современной Франции. В той же реалистической манере она и продолжает писать. Заслуживает внимания ее повесть «Хильда». Здесь поиски своей формы сочинительница ищет на полях классики, типологически сближаясь с гротесками Рабле, Свифта, Салтыкова-Щедрина. Повесть удивительно сценична, охватывает широкий пространственно-временной план, множество закулисных персонажей, состоит из большого ряда диалогов-препираний двух лиц.

В упомянутом интервью А. Макушинский объявляет отжившей традиционную романную форму — «с «действием», «диалогами» <…> типа «он сказал, она подумала»» [Атанесян, Макушинский 2014]. Вряд ли это так. В плане повествовательных стратегий во французской прозе, как и в русской, традиции живы. Другое дело, что во всей современной литературе идет процесс обновления этих стратегий включением в них модернистского опыта «потока сознания». Собственно, других вариантов обновления, кажется, и нет. Во французской словесности отмеченный процесс, по мнению специалиста в этой области, идет несколько активнее, чем в русской 6. При этом очевидно — постмодернисты и, условно говоря, реалисты и обновляются по-разному.

Авторы-постмодернисты демонстративно преодолевают классический нарратив, под их пером форма — поток сознания, психологический дискурс — становится содержанием.

  1. В этом можно убедиться, обратившись, например, к публикациям по итогам ежегодных конференций, «круглых столов» о состоянии современной российской словесности в журнале «Вопросы литературы». Эти публикации, с особым вниманием к премии «Русский Букер», выходили регулярно с 2002 года, чаще всего в 3-м номере. Там же регулярно выходили обзорные статьи, такие как статья М. Абашевой «Литературная премия как инструмент (заметки инсайдера)» (2012), статья В. Мескина «По страницам «Большой книги» — 2014″ (2015), работы А. Татаринова «Солдаты литературного процесса» (2015), О. Кудрина «Непарадный коллективный портрет» (2015), Е. Абдуллаева «»Букеровские» заметки о философии современного романа» (2015) и многих других.[]
  2. См.: [Шервашидзе 2007; Муравьева 2018; Виар 2012]. Есть достойные внимания публикации о новых переводах с французского на сайте www.library.ru.[]
  3. См.: [Полночь… 2008]. Произведения из антологии, анализируемые в статье, в отличие от всех других не датируются; судя по названию сборника, все они написаны уже в текущем столетии.[]
  4. О соперничестве двух поэтик в российской словесности уже приходилось высказываться. См.: [Мескин 2014]. []
  5. Принцип перманентного обновления формы предложили не теоретики постмодернизма, до них об этом так или иначе рассуждали модернисты на грани авангарда, например Б. Пильняк, К. Вагинов, а еще раньше — модернисты, например А. Белый.[]
  6. Об этом подробно говорится в упомянутой статье В. Шервашидзе. Заметим, эти опыты до сих пор традиционно связывают с именами М. Пруста, Дж. Джойса, что не совсем справедливо. «Поток сознания, или внутренний монолог — способ изображения, изобретенный Толстым, русским писателем, задолго до Джеймса Джойса» [Набоков 2012: 276]. В. Набоков доказал это в «Лекциях по русской литературе». Литератор не питал симпатии к Н. Чернышевскому, возможно, иначе вспомнил бы и его определение толстовского новаторства — «диалектика души», где по сути речь шла о том же — о потоке сознания.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №5, 2020

Литература

Абдуллаев Е. «Букеровские» заметки о философии современного романа // Вопросы литературы. 2015. № 5. С. 32–50.

Атанесян Г., Макушинский А. «Особый путь ведет в тупик»: Алексей Макушинский об искусстве романа в XXI веке и русских европейцах <2014> // Теории и практики. URL: https://theoryandpractice.ru/posts/9304-russkie-evropeytsy (дата обращения: 25.05.2020).

Виар Д. Литература подозрения: проблемы современного романа / Перевод с фр. А. Петровой // Иностранная литература. 2012. № 11. С. 252–272.

Лакруа А., Малка Л. Сохранила ли Франция былую литературную мощь? / Перевод с фр. А. Лешневской // Иностранная литература. 2012. № 11. С. 273–281.

Мескин В. Реализм постмодернизм в российской литературе вчера и сегодня // Вестник Российского университета дружбы народов. Литературоведение. Журналистика. 2014. № 4. С. 5–11.

Муравьева Л. Кризис гибридных жанров: Филипп Форест и возвращение «я-романа» во французскую литературу // Иностранная литература. 2018. № 4. С. 243–263.

Набоков В. Лекции по русской литературе / Перевод с англ. С. Антонова, А. Курт, Е. Голышевой и др. СПб.: Азбука, 2012.

Отзывы на книги автора Виктор Пелевин // URL: https://mybook.ru/author/viktor-pelevin/reviews/?page=8 (дата обращения: 01.06.2020).

Полночь: ХХI век: Антология новейшей французской прозы от изд-ва «Minuit» / Под ред. В. Лапицкого. СПб.: Амфора, 2008.

Шервашидзе В. Тенденции и перспективы развития французского романа // Вопросы литературы. 2007. № 2. С. 72–102.

References

Abdullaev, E. (2015). Russian Booker notes on the philosophy of the modern novel. Voprosy Literatury, 5, pp. 32-50. (In Russ.)

Atanesyan, G. and Makushinsky, A. (2014). ‘A special path leads to a dead end.’ Aleksey Makushinsky on the art of the novel in the 21st century and on Russian Europeans. [online] Theory and Practice. Available at: https://theoryandpractice.ru/posts/9304-russkie-evropeytsy [Accessed 25 May 2020]. (In Russ.)

Lacroix, A. and Malka, L. (2012). Has France retained its former literary power? Inostrannaya Literatura, 11, pp. 273-281. (In Russ.)

Lapitsky, V., ed. (2008). Midnight: The 21st century: An anthology of the latest French prose from the Minuit publishing house. St. Petersburg: Amfora. (In Russ.)

Meskin, V. (2014). Realism – Postmodernism in Russian literature yesterday and today. Vestnik Rossiyskogo Universiteta Druzhby Narodov. Literary Criticism. Journalism, 4, pp. 5-11. (In Russ.)

Muravyova, L. (2018). The crisis of hybrid genres: Philippe Forest and the return of the ‘I-novel’ to French literature. Inostrannaya Literatura, 4, pp. 243-263 (In Russ.)

Mybook.ru. [n. d.] Reviews of the books by Viktor Pelevin. [online] Available at: https://mybook.ru/author/viktor-pelevin/reviews/?page=8 [Accessed 1 June 2020]. (In Russ.)

Nabokov, V. (2012). Lectures on Russian literature. Translated by S. Antonov, A. Kurt, E. Golysheva et al. St. Petersburg: Azbuka. (In Russ.)

Shervashidze, V. (2007). Trends and prospects for the evolution of the French novel. Voprosy Literatury, 2, pp. 72-102. (In Russ.)

Viart, D. (2012). Literature of suspicion: Problems of the modern novel. Translated by A. Petrova. Inostrannaya Literatura, 11, pp. 252-272. (In Russ.)

Цитировать

Мескин, В.А. На краю прошлого — на краю вечности. Перекличка голосов в современной российской и французской прозе / В.А. Мескин, К.Н. Галай // Вопросы литературы. - 2020 - №5. - C. 150-166
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке