Мыслитель в своем отечестве: страницы истории рецепции личности и идей М. М. Бахтина в ХХ — начале ХХI века: Монография / Под общ. ред. О. Е. Осовского. Саранск: Мордовский ун-т, 2024. (Бахтинская энциклопедия: материалы. Вып. 3.) 240 с.

Изданная книга сопротивляется строгой жанровой номинации, а подзаголовок «монография» ныне мало что объясняет. С одной стороны, перед нами энциклопедический путеводитель по «бахтинистике», хотя последнее слово не вполне лестное, если вспомнить суровые суждения С.  Бочарова о «вульгарном бахтинизме» [Бочаров 1995: 215] и бахтинской «индустрии» как «особой секте в науке» [Бочаров 1995: 219]. С другой стороны, история идей М. Бахтина — сквозной сюжет мировой гуманитарной мысли ХХ–XXI веков в нерасторжимом единстве ее филологической и философской ветвей, иначе говоря — энциклопедия под знаком «мета». Эвристически продуктивным здесь оказывается введенное коллективом авторов понятие «бахтинского фильтра» как инструмента селекции историко-научных данных для выявления зон контактов в этой междисциплинарной идеосфере.

Одна только русская рецепция бахтинского наследия насчитывает более ста лет. Соответственно, перед нами внушительный итог усилий современных ученых по реконструкции восприятия концепций и личности самого Бахтина (1895–1975) в различных контекстах, и прежде всего в своем отечестве. Вместе с тем правомерно говорить о фундаментальном прологе к выработке принципов рецептивного вектора в истории литературоведческих учений. Каноническая форма подобного рода исследований еще не сложилась, поэтому оценим сей труд с точки зрения его «внутренней меры» (Н. Тамарченко), которая указывает не на отвердевшие признаки, а на процесс становления нового для науки феномена.

Так, в трех разделах рецензируемой книги реализуются ключевые аспекты искомой рецепции. Ее конституирующей основой выступает жизненный путь мыслителя (Раздел I. Михаил Михайлович Бахтин: биография на фоне рецепции).
«…Важно, — как считал С. С. Аверинцев, — чтобы все слова Бахтина были погружены для нас в его человеческую реальность» (с. 47). Таким образом, история рецепции личности и идей Бахтина распределена по следующим периодам: «1 — ранний, включающий жизнь в Орле, Вильно, Одессе и Петрограде (1895–1918); 2 — невельско-витебский (1918–1924); 3 — ленинградский (1924–1930); 4 — кустанайский (1930–1936); 5 — первый саранский (1936–1937); 6 — савеловский (1937–1945); 7 — второй саранский (1945–1969); 8 — московский (1969–1975)» (с. 7–8). Биографический ракурс обязывает к архивным разысканиям и обнажению насущной для науковедения задачи по составлению реестра эгодокументальных источников: писем, дневниковых записей, мемуарных свидетельств. Опора на них позволила авторам «Бахтинской энциклопедии» успешно пройти между Сциллой мифологизированного жизнеописания и Харибдой антибиографии ученого, а в случае с  Бахтиным, как известно, уже наличествуют образчики обоих жанровых полюсов.

Именно источниковедческие поиски меняют границы бахтинской рецепции, которая выводится за рамки академической среды в широкий общественный контекст. Теперь начальной точкой отсчета предложено считать ранний период, когда о Бахтине-гимназисте в частном порядке впервые прозвучали слова «Это — гений!» (с. 10), а немногим позже, на страницах невельской газеты «Молот», стала складываться и публичная репутация молодого мыслителя. В том же ряду — новонайденное письмо П. Елистратова, по которому можно понять, как воспринимался Бахтин-ученый политическим руководством Мордовского обкома КПСС в постоттепельную эпоху. Не менее примечательны примеры писательской рецепции бахтинского творчества — доброжелательные отзывы А. Бека, Б. Слуцкого, К. Федина.

Через «феномен благодарного ученичества» по-новому высвечиваются вопросы не только педагогического потенциала бахтинской теории диалога в условиях малого времени — по отношению к современникам (от участников невельских семинаров до московского «круга Бахтина»), но и «живой биографии» мыслителя, который ощущал себя «учеником старой дореволюционной университетской школы» в масштабах большого времени (от Античности, Средневековья, Ренессанса до Серебряного века). Символично, что «в деле помощи Учителю» (эпизод получения Бахтиным московской квартиры) объединились даже идейные антагонисты (с. 64–65). Столь же существенно, что общение с молодыми литературоведами из ИМЛИ оказалось стимулом для бахтинской авторецепции, как следует из оставшегося в черновике письма Бахтина с реакцией на предложение поместить о нем статью в «Краткой литературной энциклопедии». К формам, близким авторецепции, вероятно, следует отнести запись бесед ученого с В. Дувакиным, часто именуемую «устной автобиографией».

Второй раздел книги раскрывает более официальные пути восприятия бахтинского наследия — «Рецепция идей и личности мыслителя: конец 1920-х — начало 2020-х годов». Процесс этот принято отсчитывать с 1929 года, то есть с выхода «Проблем творчества Достоевского». Многочисленные рецензии (включая внутренние), критические отзывы (в том числе на уровне анкеты, подготовленной журналом «Вопросы литературы» к 50-летию Октябрьской революции), проблемные статьи позволяют с известной мерой условности разделить читателей и собеседников Бахтина на тех, кто пребывает с ним либо в диалоге согласия (пусть и не всегда полного), либо в полемике. Особенно остро данное разделение осознается в формах прижизненной рецепции. При этом отрадно намерение авторов «Бахтинской энциклопедии» отказаться от существующих стереотипов по поводу направленческих выступлений. Показательна, например, ювелирная дифференциация оппонентов Бахтина из неоднородного марксистского лагеря, позволяющая почувствовать идеологические нюансы в откликах Н. Берковского, И. Гроссмана-Рощина, М. Старенкова. Здесь же — малоизученный диалог Бахтина и А. Луначарского вокруг идеи «полифонического романа». Неочевидным, но аргументированным выглядит размещение отклика В. Комаровича на «Проблемы творчества Достоевского», адресованного немецкоязычной аудитории, в контекст советского достоевсковедения, а не российского зарубежья.

Еще более неожиданным предстает сюжет «Бахтин и структуралисты», корректирующий имидж мыслителя как «активного антиструктуралиста» (сложился не без участия В. Кожинова). Впрочем, бахтинский «скепсис по поводу безоговорочной «математизации» и «кибернетизации» филологии» под сомнение не ставится. Немаловажно, что, будучи «вненаправленцем», Бахтин оказался «над схваткой»: «…я вообще не считаю, что в области литературоведения возможен какой-то один подход» (с. 206). Он если не примирил враждующие станы «традиционалистов» и «новаторов», то продемонстрировал возможность ведения диа­лога между ними. Главным образом это сказалось в созвучности идей «бывшего критика формализма для советских наследников «формальной школы»» и тех, кто на Западе пытался «найти в наследии русского литературоведения 1920-х годов зерно смысла, которое позволит преодолеть кризис структуралистской методологии» (с. 91). Исключительно ярко в этой связи смотрятся архивные цитаты из писем Вяч. Вс. Иванова и Р. Барта к Бахтину. Первое — о варшавском симпозиуме по семиотике (проводится параллель между «транслингвистикой» и «металингвистикой»), второе — приглашение к участию в специальном выпуске журнала Langages (следом воспроизведен сохранившийся черновик ответа Р. Барту). Отсюда — намечающийся выход к «масштабному исследовательскому проекту по реконструкции истории идей и личности Бахтина в мировом научном и культурном контекстах XX — начала XXI столетия» (с. 237), а наряду с этим — осуществленный переход к почти не затронутой ранее проблеме «рецепционного закулисья» в заключительной части книги.

Если второй раздел представляет рецептивные формы на фоне смены научных парадигм, то третий — «Бахтинская рецепция в СССР: персональные траектории» — обнаруживает механизмы функционирования репутации ученого. В некоторых ситуациях привычная конструкция «Бахтин и…» обретает необычное измерение. Новые перспективы обозначены в контурах отношений с А. Лосевым. Парадоксально, но философ-идеалист в своем неприятии ключевых идей Бахтина оказался на удивление схож с правоверным марксистом М. Лифшицем. Негативная реакция последнего на переиздание бахтинской работы о Достоевском (1963) — наглядная иллюстрация того, «как проходят процессы рецепции того или иного явления вне цензуры, вне оглядки на чужое мнение» (с. 221) и вопреки «бахтинскому буму» 1960–1970-х годов. В отдельных траекториях оказываются имена Бахтина и Г.  Фридлендера, чье «последовательное неприятие концепции полифонического романа не препятствовало его же высокой оценке иных теоретических воззрений и научных достижений» (с. 176) ученого, вплоть до выдвижения на Государственную премию; В. Кирпотина, которому «не хотелось оказаться среди «гонителей» Бахтина» и который, со многим не соглашаясь, «гораздо точнее и глубже, нежели другие <…> понял смыслы полифонического романа, в частности четко обозначив литературоведческую позицию Бахтина как религиозно-философскую» (с. 212); Л. Пинского — он «фактически ввел бахтинскую концепцию комического в официальный литературоведческий дискурс» (с. 173). Сквозь призму прочерченных персональных траекторий проступают «издательские биографии» бахтинских книг как элементы изменений рецепционного фона. В дополнение к тому, что сделано о «Рабле» Н. Паньковым и И. Поповой, воссоздаются неизвестные страницы истории «Проблем поэтики Достоевского» — с подробностями редакторской «кухни» Бочарова и опровержением мифа о том, будто накануне выхода книги Бахтин был «малоизвестным автором», «прозябавшим в саранском захолустье» (с. 145), укрепляются аналогичные подступы к «Вопросам литературы и эстетики», «Эстетике словесного творчества».

Пронизанность очередного выпуска «Бахтинской энциклопедии» биографическим нарративом не приводит к линейному расположению материала, а в регулярно возникающих повторах и кросс-референциях слышится интеллектуальная рифма к характерному для манеры самого Бахтина «неоднократному проговариванию ключевых идей, обозначаемых в начале и разворачиваемых на новом уровне в последующих частях текста» (с. 53), как следует из малоизвестного конспекта его предполагаемого выступления перед выпускниками историко-филологического факультета Мордовского университета. В качестве посмертной формы рецепции (особая роль в этом процессе справедливо отведена российской научной периодике — «Литературоведческому журналу», «Вопросам литературы», «Вопросам философии») подготовленное издание творчески осмысляет прежние традиции и учитывает актуальные тенденции восприятия наследия и личности мыслителя, оставаясь при этом многомерной и открытой структурой. Вкупе с бахтинским собранием сочинений мы получили еще один труд, беспрецедентный для отечественной гуманитарной науки. И хотя взгляд его авторов устремлен в прошлое, увиденная картина исполнена футуристических очертаний. В горизонте наших ожиданий не столько полномасштабная биография Бахтина (уже достаточно осязаемая), сколько цифровой справочно-информационный ресурс по его идеям и текстам в бесконечном движении времени.