Не пропустите новый номер Подписаться
№4, 2003/Мнения и полемика

Музыка как образ в русской культуре XIX века

Когда в 70-х годах XX века журнал «Вопросы литературы» посвятил один из своих номеров обсуждению проблемы «Классика и мы», уже в самой формулировке прозвучала едва ли не самая концептуальная часть ответа: классика – это не мы. Знак соединения одновременно фиксирует разность. Как сказал Борхес, «есть двери, которые я закрыл за собой навсегда».

Отделенность и отдаленность классической модели от современной очертили границы «естественного» реалистического письма, выявили его художественные константы. «Безыскусность» системы реализма, предполагающая, казалось бы, только внимательность к действительности «как она есть» и «правдивость» ее воссоздания, все более приобретает черты закрытой структуры, которая узнается не только общим выражением, но и отдельными чертами.

По словам В. Ф. Одоевского, «девятнадцатое столетие принадлежит России» 1. Классическая русская культура XIX века – период зрелости отечественной культуры, период особой литературно-философской активности. Сложившиеся в конце XIX века идеи А. Н. Веселовского о «встречных потоках» культурного развития в русской истории получают особую иллюстративную наглядность: исконно русский генезис и европейские культурные «вирусы», «встречаясь», рождали особое «событие» русской культуры. «Влияния» обогащали культуру «вширь», не меняя самобытной русской ментальное?, но оттачивая и шлифуя культурное самопознание.

Не только из «туманной Германии» и не только «плоды учености» вывозила Россия. Романтическая и потом ставшая «классической» немецкая философия формировала философскую лексику, тем самым, естественно, побуждая филологию «повторять» философию. Англия буквально дарила Байрона, вернее – «байронического героя», который, несмотря на решительные от него отмежевания («нет, я не Байрон»), настолько органично усваивается русской поэзией, что до сих пор часто воспринимается как нечто вторичное по отношению к байронизму Пушкина и Лермонтова. Франция, помимо собственно литературных влияний, позволяла в метанациональном свете увидеть многие отеческие ситуации и проблемы. «Раздувая»»мировой пожар» революций, Франция из собственной истории, с натуры, списывала сомнения в «свободе, равенстве и братстве». «Действительность как она есть» отвлекала от романтических идеалов и абсолютов, диктовала собственные тексты, оказывалась «магнитом попритягательнее».

Россия извлекала из собственной истории аналогичные уроки. Отечественная война 1812 года показала «простоту» конфликтов, замешенных на антиномиях («свое, чужое – какой покой!» – скажет впоследствии А. Белый). Все яснее проступало их «единство», а не «борьба» – «примирение противоположностей», по выражению В. Г. Белинского.

Начавшись с активной оппозиции романтизму, эстетика реализма создавала, по словам Ю. М. Лотмана, «риторику отказа от риторики» – риторику «второго уровня» и на раннем этапе характеризовалась «негативными признаками антиромантизма» 2. Тем не менее романтизм и реализм в русской культуре возникают из одних обстоятельств, это разные дети одних родителей. Не только «претерпевание», но победа в войне с Наполеоном, декабристское восстание, тип и образ участников – все было так весомо, высоко и значимо, что совершенно не требовало «пересоздания». Романтизм был естественным состоянием русской истории. Одновременно это было началом «реального направления», избравшего своим основным «предметом» обыкновенную человеческую жизнь, частного человека.

Готовность к новому художественному направлению русская культура продемонстрировала восторженной реакцией на пушкинскую поэму «Руслан и Людмила», приняв ее за романтическую и хваля за те, якобы романтические, детали, которые были явным нарушением романтической поэтики: нельзя было ставить романтического героя в такую, почти комическую, ситуацию «потери» молодой жены, иного тона требовала и романтическая героиня и т. п. Тем не менее именно подобного рода реалистические «изюминки» сообщали традиционному жанру феномен легкости, естественности своего создания, ту грацию, безыскусность и жизненность, которые уже ждались русской культурой. Главное же заключалось в непринужденности тона, новой интонационной технике, вытягивающей «дискретные» строчки стихотворной поэмы в «континуальную» линию естественного рассказывания. Прозаический критерий уже примеривался к поэтическим текстам. Стихи не хотели казаться стихами. «Поэзия действительности» говорила прозой.

Проблема морфологического контакта литературы и музыки, казалось бы, далека от такого рода проблем. Но русская культура «сплошь» двигается от поэзии к прозе. Прозаизация – не внутрилитературная тенденция, а путь культуры, явленный симптом культурной зрелости. Прозаизация литературы – это вербальный бунт, высвобождение естественного слова из дисциплинарных уставов поэзии, поглощение литературы Речью; это жанровый бунт, высвобождение смыслов, жанровая селекция; это семантический бунт, интеллектуализация дискурса, поглощение речи Письмом.

Тотальность прозы – репетиция деконструкции. В культуре XIX века – истоки громадной «штудии» культуры, порождающей семантический хаос, нонсемантизм и одновременно самим фактом штудирования вырабатывающей противоядие. Культура освобождалась от романтических бинарностей, антиномий, «вершинностей», ее уже не удовлетворяла картина видимых (пусть даже глобальных) противоречий. Интереснее было раскапывать антиномии в похожем, близком, обнаруживать внесистемные элементы. Прозаичность расточительно обходилась с художественным пространством, растягивая, деформируя, меняя очертания традиционных жанровых форм. XIX век – эпоха великого прозаического «потопа».

Сравнение текстов XVIII и XIX веков поражает увеличением словаря литературного языка. Литература инвентаризировала действительность, формировала поэтику «лишних» подробностей, которые, естественно, оказывались совсем не лишними. Культура буквально означивала жизнь, пытаясь, по-толстовски, «все соединить». Изменение «зернистости» жизненной фактуры, вычленение из действительной жизни единиц другого масштаба изменили художественное пространство, темп движения фиксируемой жизни, концентрацию поэтичности – изменялись параметры слова, его фиксативные возможности. Из литературных и музыкальных форм уходила суггестия, культура осуществляла акт интеллектуального мщения эмоции. После культа «невыразимого» наступал период интеллектуальной сатисфакции культуры. В этой акции литературе принадлежала главная роль. Литература перекодировала жизнь в слово. Жизненная процессуальность, нечленимость, ее потенциальная «романность» естественно перетекали в словесные произведения. Смена героев, сюжетов, лавина «лишних» подробностей, высокохудожественная «графомания», вербальный фанатизм – все это еще более увеличивало роль литературы как художественно-культурной доминанты.

Одна из тенденций русской культуры – тенденция к морфологической индифферентности. В литературной позиции как будто господствует принцип «каждому – свое». Не только классическая русская проза не нуждается в ином языке, но и поэзия сокращает «музыкальное» и «поэтическое». Дело не исчерпывается «вычитанием», литература «присваивает» нехудожественное, которое осознается как эпическое. Выражаясь словами современного философа, «онтология повторяет филологию» (Д. Миллер) 3. С одной стороны, литература разрабатывает реализм, который много позже Г. Маркес назовет «будничным». С другой – русская культура обнаруживает в самой действительности эпос русской жизни, первоначально воспринятый литературно. Эпическим осознаются и привычная патриархальность, и особый русский характер, и «темп» русской жизни. Обнаруживается связь «борозды», «распева», «сказа», которые звучат русской «тоской», той «элегичностью», которая впоследствии осознается как «интонация русской ментальности» 4.

«Безбрежность» реалистической картины мира естественно рождалась безбрежным российским геопространством, «открытость» метода соответствовала «бесконечным» русским далям (за далью – даль), текучесть жизненной субстанции становилась естественным состоянием и «предметом» культуры.

Русская литература XIX века, в гении Пушкина прозрев свои возможности и перспективы, перестает понимать себя как только литературу. Слово буквально превращается в дело, общественное служение, политическую борьбу. В этой ипостаси слово не могло себе позволить играть «обертонами», «намекать» и «навеивать».

  1. Одоевский В. Ф. Письмо В. В. Стасову // Музыкально- литературное наследие. М., 1956. С. 309.[]
  2. Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров. Человек – Текст – Семиосфера – История. М., 1999. С. 62.[]
  3. Цит. по: Куайн У. В. О. Слово и объект. М., 2000. С. 3.[]
  4. Пилипенко Н. О чуде русской элегичности // Музыкальная академия. 2000. N 1. С. 176.[]

Статья в PDF

Полный текст статьи в формате PDF доступен в составе номера №4, 2003

Цитировать

Мышьякова, Н. Музыка как образ в русской культуре XIX века / Н. Мышьякова // Вопросы литературы. - 2003 - №4. - C. 287-300
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке