Не пропустите новый номер Подписаться
№8, 1986/Хроники

Моментальные снимки

Это не литературные воспоминания, претендующие на полноту, широту и объемность изображения личности, судьбы и характера, А только лишь короткие дневниковые записи, сделанные в разные годы и, как представляется автору, вбирающие в себя какие-то чертыиприметы нашей литературно-общественной жизни.

Писательский клуб, литературные встречи, обсуждение творческих проблем, юбилейные чествования – все это всегда еще и общественная трибуна. Их влияние на литературную жизнь всегда было значительным, резонанс после таких встреч и собраний был широким, и не только в профессиональной среде.

Дневниковые записи вовсе не предполагают близкого знакомства, дружеских отношений автора с теми писателями, с которыми он встречался или наблюдал их в тех или иных ситуациях.

Это, пожалуй, всего лишь штрихи к портретам, документальные свидетельства, относящиеся к значительным личностям в нашей литературе, к событиям литературной жизни, да и к самому времени, этапы и вехи которого так быстро на наших глазах откатываются в историю. Одним словом, это не более как моментальные снимки.

ВИКТОР БОРИСОВИЧ ШКЛОВСКИЙ

Сентябрь 1967 года. Ялта. Писательский Дом творчества. Здесь жили Виктор Борисович Шкловский и Захария Станку, известный румынский поэт и прозаик, руководитель Союза писателей Румынии.

Так случилось, что по просьбе Захария Станку, с помощью сотрудницы Союза писателей и переводчицы Лилии Долгошевой я познакомил Шкловского со Станку, стал свидетелем их бесед, о чем и хочу рассказать.

Еще в дореволюционную пору, а именно в 1916 году, Виктор Борисович побывал в Румынии, работал там в пароходстве. Сейчас он сказал Станку, что у него осталось впечатление богатой (земли) и бедной (люди) страны тех лет. Особенно его тогда поражала грязь на дорогах. В грязи застревали повозки так, что их приходилось потом вырубать зимой.

Станку, выслушав все это от всегда улыбающегося Шкловского, подтвердил тоже с улыбкой достоверность этого впечатления.

– Но сейчас вы не узнаете нашего Черноморского побережья. Ривьера! Не хуже, чем во Франции, – сказал Захария Станку.

Как-то неожиданно, и, может быть, в связи с воспоминаниями о 1916 годе, разговор зашел о возрасте. Виктор Борисович заметил, что через четыре месяца ему исполнится семьдесят пять лет. Станку ему зааплодировал. О себе он сказал, что через месяц ему будет шестьдесят пять.

И Виктор Борисович в связи с этим произнес:

– Вы знаете, в шестьдесят пять лет можно еще заново начинать жизнь. Мой отец в шестьдесят лет закончил высшее учебное заведение, стал преподавателем в архитектурном училище, вообще же он был школьным учителем. И по сути дела, переменил специальность. Погиб же случайно, попав под трамвай.

Виктор Борисович выглядел, как и за десять лет до этого и десять лет спустя, находясь в своей удивительной нравственно-физической форме, над которой, казалось, не властно было время. Постоянно светилась на его лице улыбка, о которой трудно сказать, чего в ней больше – ума, мягкости, внимания к собеседнику или к самому предмету разговора, дающему повод для таких радостных раздумий. И эта улыбка Шкловского мне представлялась постоянным выражением, кроме всего прочего, еще и нравственного здоровья, и неиссякаемого одухотворения работой мысли, памяти, сердца.

Бывали ли перебои в этой мощной эманации жизненной энергии? Бывали, конечно. Однажды я видел, как Виктор Борисович под неусыпным надзором жены целый день пролежал на балконе, не вставая, но уже на следующий мы гуляли с ним по крутым дорожкам,

обегающим и слева, и справа ту гору, на которой стоял трехэтажный дом с колоннами, балконами и асфальтовым пятачком площадки перед главным входом в Дом творчества.

Всюду и везде, где встречаются литераторы, их беседа невольно соскальзывает на литературные темы, нередко при этом достается критикам.

Шкловский вспомнил, как когда-то Достоевский сказал, что вот, мол, уже много лет он читает как будто бы одну статью о том, что у нас нет литературы. А ведь это было время, когда жили Толстой, Достоевский, Чехов.

– Критики всегда пишут, что литературы нет, – заметил Виктор Борисович. – Это говорит о здоровье литературы.

Захария Станку спросил, знал ли Шкловский русских классиков.

– О да! С Горьким я был хорошо знаком. Маяковский и Пастернак – мои друзья. Знал Блока, Андрея Белого.

Станку спросил про Сергея Есенина. Тут же сообщил, что именно он был первым переводчиком Есенина на румынский язык.

– Есенина хорошо знал, – ответил Шкловский. – Часто ругал в статьях. Очень красивый был человек. И талантливый. Он из тех, у кого голос поставлен с детства.

Станку пригласил Шкловского снова посетить Румынию.

– Неужели вам неинтересно посмотреть, какая сейчас жизнь в тех местах, что вы видели в 1916 году? – спросил он.

– Очень интересно. Вот перед поездкой сюда, в Ялту, я с женой побывал в Венгрии, потом поедем во Францию, позже в Италию. И может быть, еще и в Румынию, – сказал Виктор Борисович.

На следующий день вечером Виктор Борисович пригласил Захария Станку, его жену Николину, внука Тудора и еще нескольких гостей в свою комнату номер 45, на третьем этаже дома с огромным балконом, выходящим в сторону моря. Стоял теплый, тихий, чудесный крымский вечер. Фонари в парке, мощные потоки света в городе у набережной – все это водопадом спускалось с горы к морю. Виднелся и порт, обозначенный маяками причалов, сигнальными лампами на кранах, движущимся лучом прожектора на маяке. Казалось, шагни с балкона – и ты очутишься на широкой лунной дороге, бегущей от ялтинского берега к горизонту.

Шкловский, как обычно, был энергичен и оживлен, много рассказывал, вспоминал, и, слушая его вместе с Захария Станку, я поражался памяти Виктора Борисовича.

Между прочим, он сказал тогда, что работает над книгой о смене литературных школ. И заметил, что писатель это вовсе не корова, мирно жующая траву на лугу, а нередко и тигр, поедающий своих собратьев. И долго, увлекательно и темпераментно излагал свои мысли относительно неизбежной смены литературных школ, направлений, их диалектической борьбы, когда одни писатели вольно или невольно, не в буквальном смысле, а иносказательно, «пожирали других», стремясь вытеснить их из истории литературы.

8 февраля 1968 года. Юбилейный вечер, посвященный 75-летию Виктора Борисовича Шкловского, в ЦДЛ.

Рассказывать о юбилейных торжествах всегда трудно. Стенографические записи длинны и не во всех подробностях интересны, а выборочные заметки носят характер личностный, да иначе и не может быть. И самое главное, почти невозможно передать атмосферу юбилейного торжества, быть может наиболее полно выражающую меру любви, уважения и почитания юбиляра, степень его популярности у читателей, в писательской профессиональной среде. На вечерах Шкловского эта эмоциональная атмосфера всегда отличалась высоким накалом.

И я хочу предложить читателям свои записи выступлений, мыслей писателей, остановивших мое внимание, чем-то удививших, поэтому и попавших в дневник.

В своей вступительной речи Семен Кирсанов заметил:

– Мы были в одной группе, где процветало наставничество без покровительства. С Маяковским Шкловский так и не смог перейти на «ты», но с Алексеем Толстым он был на «ты».

Семен Кирсанов назвал Шкловского «многоюдоострым», «человеком, который воюет за мастерство». «Любительство у нас превратилось в бедствие» – так выразился Кирсанов.

Интересной мне показалась мысль, высказанная Львом Славиным: «Обычно человек складывается от восемнадцати до двадцати пяти лет. Виктор Борисович «сложился несложившимся». Говоря об образности мышления в литературе, Славин вспомнил фразу Юрия Олеши: «Троллейбус сзади напоминает Чехова в пенсне с опущенным шнурком».

– Ну, кому еще придет в голову сравнить троллейбус с лицом Чехова? – спросил Славин и продолжал: – Здесь видна оригинальность образного мышления. В не меньшей степени она присуща и перу Виктора Шкловского.

Много известнейших писателей выступали на этом вечере с приветствиями, обращенными к юбиляру. И наконец, в заключение яркая, я бы сказал, даже удивительная по молодой энергии, по страсти и пафосу творческих исканий речь самого юбиляра. Он начал так:

– Вечерний звон, вечерний звон! Пришла старость. Я получил много писем к 75-летию, из них два письма из кардиологического института. Но не надо поддаваться старости! Самое обидное для писателя, когда хвалят его старые книги. Сейчас это происходит на Западе. Я сказал им: «Сорок лет вы не замечали этих книг, теперь о них трубите, но у меня нет уже сорока лет, чтобы подождать, пока вы поумнеете».

Самое трудное для писателя, – продолжал Виктор Борисович, – это увидеть сегодня и сегодняшний день литературы. Есть такая поговорка: «Маманя вышла за папаню, а меня выдают за чужого мужика». Надо уметь приветствовать молодежь, привыкая к ней, если надо, то и уступая место за столом. Не будем позволять себе уставать!

Известен необычный стиль Шкловского. Неожиданные повороты мысли, смелые ассоциации, острота и парадоксальность всегда были присущи ему. Это только на первый взгляд трудно для понимания, не всегда подчинено прямой логике, но при внимательном рассмотрении все обладает цельной и законченной внутренней драматургией. И мне не показалось странным то, что Виктор Борисович, вспомнив о Максиме Горьком, вдруг сказал:

– Я однажды с ним мылся в бане. Увидел: у него два ребра переломаны, потом они срослись. Он дрался в деревне с колом, дрался за женщину, которую били за измену. Потом это вошло в один из рассказов Горького. Надо писателю уметь драться. И работать до последнего часа.

Когда Лев Толстой ушел из дома, – продолжал Виктор Борисович, – он забыл шапку, но взял с собою пачку писем, на которые не успел ответить. И там, в дороге, он отвечал.

И снова Шкловский выкрикнул в зал, молодо и страстно:

– Неистребимость работы до последнего часа!

Продолжая свою речь, Виктор Борисович заговорил о Всеволоде Иванове, некоторые романы которого долго не печатали.

– Мы легкоранимые люди, – сказал Шкловский, – мы птицы, которым, чтобы летать, надо чувствовать воздух под сердцем. Если бы у нас была Толстая кожа, мы не смогли бы писать.

Виктор Борисович вспомнил фразу из Библии: «Говорить, что сегодняшний день хуже вчерашнего, – не дело мудрого».

– Всегда труднее верить в сегодняшний день. Но за свое дело надо быть гордым, – сказал он и закончил выступление: – Самые сильные понятия в мире – это земля и слово. Земля хранит многое, и слово хранит следы человеческого труда и жизни.

Будем гордыми и будем вместе строить жизнь, помогая друг другу!

23 февраля 1983 года. День 65-летия Советской Армии, и в этот же вечер в нашем Центральном Доме литераторов чествование Виктора Борисовича Шкловского в связи с его 90-летием.

В январе и феврале газеты и журналы напечатали много статей о Шкловском, интервью с ним, бесед, отрывков из его произведений. Уникальность юбилея совпадала с уникальностью личности и судьбы писателя, неотрывной от истории нашей литературы и культуры. Характерны сами названия этих статей и бесед: «Монолог о времени и

о себе», «Мысль дерзка», «Поиски оптимизма», «Постигая время», «Живем любовью и работою», «Шкловский работает».

И вот вечер в переполненном до отказа Большом зале клуба. Кресло справа от стола президиума, в котором сидит юбиляр. И друзья, представители различных организаций, которые пришли приветствовать Виктора Борисовича.

За та пятнадцать лет, что прошли со времени нашей ялтинской встречи, Виктор Борисович, как говорится, «немного сдал», подводили ноги, которые уже плохо слушались, но кто бы мог сказать, что в кресле на сцене сидит девяностолетний человек. Поражал его молодой темперамент, веселый блеск глаз, казалось бы, немеркнущая улыбка под щеточкой его седых усов.

Несколько раз он прерывал ораторов и начинал говорить сам, в своей неизменной, эмоционально-взрывной манере.

Выступая на этом вечере, Виктор Борисович, естественно, вспоминал о прошлом, о годах своей литературной юности, о «Серапионовых братьях», о своих товарищах – соратниках, которые, как он заявил, «были сильные люди, верящие в себя».

– Надо верить в себя, в товарищей, в будущее!

Виктор Борисович темпераментно выкрикнул это в зал, и зал ответил ему горячими аплодисментами.

– Писателю исполнилось девяносто лет, – говорил Дмитрий Сергеевич Лихачев. – Много это или мало? Для Виктора Борисовича Шкловского мало. Старость не любит движения и перемен. Шкловский молод, потому что он в вечном движении…

Этот тезис о «вечном движении» красноречиво подтвердил сам юбиляр, сказавший:

– Дружба и сплоченность дает нам счастье. Надо работать и работать каждый день и от одной книги перебрасывать мостки к другой, даже если на этих мостках можно сломать ноги.

Эту мысль Шкловского развил в своем выступлении Вениамин Александрович Каверин.

– Я принимаю много лекарств, чтобы быть здоровым, – заметил он, – но самое главное лекарство то, что сейчас порекомендовал Шкловский: это работать каждый день.

ЛЕВ ИСАЕВИЧ СЛАВИН

В конце апреля 1966 года, встретив меня в писательском клубе, Лев Исаевич Славин сказал, что газета «Известия» к Дню Победы намерена опубликовать короткую статью бывшего члена Военного Совета 5-й Ударной армии генерал-лейтенанта Ф. Е.

Цитировать

Медников, А. Моментальные снимки / А. Медников // Вопросы литературы. - 1986 - №8. - C. 170-186
Копировать

Нашли ошибку?

Сообщение об ошибке